Может ли граф, любой граф, есть кекс со взбитыми сливками? Конечно может! Нет никаких запретов, ни моральных, ни светских, ни церковных. Если здоровье позволяет, кекс может есть хоть дворянин, хоть простолюдин. Может ли есть кекс человек по фамилии Крестовский? Конечно! Даже если его зовут Петр Андреевич. Но вот граф Петр Андреевич Крестовский, тот самый, что в лютый мороз смолит папиросой на крыльце, в одной рубахе, набросив на плечи, лишь старенький потертый сюртук. Тот самый, что одним взглядом заставляет ноги подкашиваться, а лоб и спину потеть в любой холод и покрываться инеем в жару. Тот самый, что способен ударом кулака отбросить человека метров на десять и попасть из пистолета в падающий за спиной, крутящийся пятак, бросив на него короткий взгляд через плечо. Такой человек есть ванильный кекс, с ягодками клубники и взбитыми сливками, может лишь под страхом смерти.
Чужой смерти.
Я огляделся. Да нет, никто, включая Светлану Юрьевну, ему не угрожает. Все сидят, смеются, как дети, хрюкают, как поросята и уплетают сладкое в огромных количествах, и никто в голову Крестовскому из пистолета не целится.
Я моргнул, не помогло. Зажмурился и что было силы мотнул головой. Видение не исчезло. Крестовский действительно ест кекс, и кекс действительно ванильный и с самыми настоящими взбитыми сливками. А на лице Крестовского такое наслаждение, аж испортить его хочется.
Сильно хочется. Хоть раз в жизни испортить настроение учителю, который измывался над тобой три недели, а теперь ничего не сможет с тобой сделать, это потрясающе. Это должен испытать каждый школьник, каждый гимназист, каждый студент. И у меня для этого есть пара тем.
- Ваша Светлость, - надо мной склонился Федор, - хотите еще что-нибудь, - он протянул мне поднос с высокими, покрытыми глазурью булочками с моченой вишенкой наверху.
Я, не глядя, взял булку, поставил ее на тарелку. Все мое внимание было сосредоточено на Крестовском, и исчезающем в его рту кексе. Я смотрел на него и думал каким именно вопросом заставить кекс застрять у него в горле.
- Приятного аппетита, - мурлыкнул Федор.
На мгновение я забыл о Крестовском. Было в голосе старого слуги что-то, что заставило пристально посмотреть на него. Что-то странное, необычное. Но нет, на меня смотрел дед Федор. Самый обычный, только со странной натянутой улыбкой и взглядом, направленным в себя.
- Кушайте, - кивнул он, бочком приблизился ко мне, выложил еще пару булок с подноса мне на тарелку. – Они вкусные. Кушайте, не стесняйтесь. - Склонившись над столом, он заглянул мне в глаза и вздрогнул. На краткий миг в его взгляде появился страх, но он тут же ушел, сменившись злой уверенностью.
- Вы должны это попробовать, Ваша Светлость, - скрипнул голос деда Федора, и губы его сломала кривая ухмылка. – Обязательно должны.
Он распрямился и пошел вдоль стола, останавливаясь у каждого и выкладывая на тарелки по булке.
Я вздрогнул. Дед Федор, был тем единственным человеком, с которым я так и не сумел установить никакие отношения. Он откровенно меня невзлюбил с первого дня, я с первого же дня боюсь его больше Крестовского. День на пятый мы установили молчаливое соглашение, по которому оба старались не попадаться друг другу на глаза. И до сего дня нам удавалось не сталкиваться примерно неделю.
Я снова вздрогнул, посмотрел в спину Федору, что склонился к Светлане Юрьевне, получая распоряжения. Взглянул на булки. Красивые, с золотыми от прожарки боками. Коричневые полоски, словно облизывающие булочку сполохи огня, снежная шапка растворенного в молоке сахара, и вишенка, загнувшая свой хвостик, как красный скорпион.
Дед Федор взглянул на меня через плечо, подмигнул, улыбнулся и направился к дверям. Неторопливо вышел, плотно закрыл дверь. И я тут же о нем забыл. Тем более, что Крестовский обратился ко мне с вопросом.
- Как тебе наш ужин Глеб?
- Отлично! Но уж слишком много сладкого. Только сладкое. Я бы что-нибудь существеннее съел.
- Мясо с кровью? – совершенно серьезно спросил Петр Андреевич.
- Не люблю, - я поморщился. – Оно ж сырое, проще у коровы с ляжки откусить, чем делать вид, что это готовили. Нет, просто мясо. Хорошо прожаренное мясо.
Крестовский кивнул, широко улыбнулся.
- Петр Андреевич, - я отложил эклер, - можно вопрос?
- Отойдем к камину? – рука его дернулась к левому карману, но остановилась.
- Да нет, можно и при всех.
- Задавай, - разрешил Крестовский откидываясь на спинку стула, но остаток кекса в рот все же запихнул.
Он достал папиросу, размял мундштук, и посмотрел на Светлану Юрьевну.
- Можно? – спросил он.
- Ах, - выдохнула Светлана, вытирая с кончика носа сахарную пудру, - Петр Андреевич, делайте что хотите. Хоть весь дом провоняйте своими папиросками, только от меня сегодня отстаньте, - и она схватила рукой брызнувший маслом пончик.
- Про сладкое я тоже спрошу, но все же, скажите мы все тут темные?
Клопы перестали жевать. Светлана Юрьевна отложила недоеденный пончик, вытерла лицо от сахарной пудры и широким жестом предложила Крестовскому ответить на вопрос. Он кивнул ей и улыбнулся мне.