Какое-то время, Гюлим топтался на верхушке бархана, терпеливо оглядывая с него окрестности, пока Дарик приходил в себя и отогревался. Живой организм бывшего наёмника протестовал против таких резких переходов головокружением и першением в горле. Борагус мысленно говорил ему, что всё это дело привычки и если он собирается стать некромантом, его организму придётся к такому привыкать, хотя он сам ещё ни разу не слышал о некромантах, которые бы вот так спокойно путешествовали бы по Мардакану. Если уж быть честным, то он вообще не слышал об этом месте и, не смотря на первоначальный испуг и прочие неудобства, в виде замёрзшей задницы, ушей, пальцев и прочих, не менее важных частей тела, душу Дарика переполнял восторг! За своё короткое ученичество, он ни разу не приближался ни к чему подобному! Только долгие пересказы наставником магических книг, которые Дарик запоминал, благодаря хорошей памяти. Мардоний учил его определять магию в вещах, но это было единственное, чему он обучал Борагуса, не допуская того до сотворения даже малюсенького заклинания. Он говорил, что Борагус слишком слаб для чего-то подобного, у него мало знаний, мало опыта…
— Как же ты ухитрился сделать некроманта своим должником? — Вопрос Гюлима вырвал Дарика из эйфории от прикосновения к чему-то недостижимому и мистическому, в которой тот пребывал.
— Это долгая история, господин. — Сказал отогревшийся Борагус, и во рту его всё пересохло от слова «господин», которое он до этого всячески избегал произносить, сохраняя хотя бы иллюзию своей свободы от воли хафаша. Только зрелище потустороннего мира, завесу которого пред ним приоткрыл Гюлим, заставило полукровку переменить свой настрой. Образ наставника, в подсознании теперь прочно занял Гюлим, а прежний учитель ушёл куда-то в глубину, не пропав вовсе, но теперь Дарик не чувствовал к нему ничего кроме вежливого уважения. — Если коротко, то я спас его после кораблекрушения вырвав из рук ийланов, которые как раз хотели им закусить. В благодарность он поклялся самой страшной клятвой исполнить моё первое желание.
— Если ты так бережёшь своё время, то мы можем вернуться обратно на Мардакан. — Философски хмыкнул Гюлим, пуская своего призрачного коня вперёд. А так как поводья дарикова коня были по прежнему намотаны на луку его седла, то животное под седлом полукровки послушно потянулось следом за ним. — Там нет понятия времени, там ты можешь рассказывать мне хоть всю историю от Сотворения Мира и всё равно не потерять ни секунды.
— Н-нет, господин. — Содрогнулся, но не от страха, а при мысли о царящем на Тропе холоде Дарик. — Я расскажу.
Немного помолчав, он собраться с мыслями и, зябко закутавшись в синий, оставшийся от шахского воина, плащ, начал свою историю.
— Я попал на галеру, которая охраняла южное атраванское побережье. Вы же знаете, господин, что на каждой такой посудине в трюме полно невольников, обречённых до конца дней ворочать веслом. Когда галера тонет они обречены идти на дно вместе с нею, если только их не спасёт Чудо. И вот так случилось, что нас застиг шторм возле Скалистых Берегов, который выбросил нас на острые скалы…
Перед глазами его встало короткое видение морского берега, с острыми хищными зубьями торчащих из воды камней и мрачными остовами кораблей, между которыми волны гоняли пенные шапки, комки водорослей и мелкие обломки свежего кораблекрушения. Над всем этим кружатся чайки, оглашая своими тоскливыми криками каменистые берега. Как будто опять там оказался…
— И? — Поторопил его Гюлим уточняющим вопросом. — Он был гребцом-невольником?
Образ каменистого берега перед глазами Дарика, растаял, снова сменяясь ночной пустыней, с редкими, торчащими из песка пальмами. Шагристан выглядел как бесформенная масса на горизонте, за которой серела морская гладь.
— Да. Он был единственным гребцом на котором были арматидовые цепи. — Подтвердил Дарик, припоминая, как сам обратил внимание на худого жилистого чернокожего гребца с отливающими красным медным блеском кандалами на руках. По всем законам галер такой доходяга давно должен был умереть, но он напротив переживал уже третий гребной состав корабля. — После того как наша галера наскочила на скалы, нас обоих подобрали ийланы, связали и отнесли в свой лагерь вместе с несколькими телами утопленников, собираясь съесть. Ближайшей же ночью мне удалось освободиться.
Вообще, то, как он стаскивал с себя ногами сапоги с портянками, чтобы освободить спрятанные там ножны со стилетом, а потом пытался извлечь оттуда кинжал, зажав его между большим и указательным пальцем ноги — заслуживало отдельного подробного пересказа. Дарик не раз пожалел тогда, что море не утопило его сапоги, однако, потеряй он их, то пришлось бы распрощаться и со стилетом, который или унесло бы волнами или же его бы обнаружили ийланы. Дикари-людоеды не носили ни одежд, ни обуви и как следствие не имели потайных мест и карманов, где можно было спрятать оружие, потому они всегда забывали, что у облачённых в тряпки «людей железа» таких мест с избытком.
— Я убил охрану и разбил его цепи, после чего мы ушли.
