Ксерий хлопнул в ладоши — и блестящие от масла тела исчезли с палубы.
— Что все это значит, Ксерий? — спросила Истрийя. Голос у нее дрожал, как будто у нее перехватывало дыхание от удивления.
Конфас пристально смотрел на дядю, губы его сложились в полуулыбку.
— Думаю, я знаю, бабушка. Правильно ли я понял, дядя, что падираджа просил вас о…
Ксерий уставился на племянника, онемев от изумления. Откуда тот мог знать? Слишком проницателен и держится чересчур свободно… Где-то в глубине души Ксерий всегда страшился Конфаса. И не только его ума. В племяннике было нечто мертвое. Нет, не просто мертвое — нечто гладкое. С другими, даже с матерью — хотя в последнее время она казалась такой далекой — всегда шел обмен невысказанными ожиданиями, мелкими человеческими чувствами и потребностями, которые скрепляли любой разговор и даже молчание. Но с Конфасом всюду была одна гладкая, ровная поверхность. Его племянника никогда не трогали другие люди. Конфаса волновал только Конфас, даже если иногда он и делал вид, что его волнует кто-то еще. Это человек, для которого все было лишь прихотью. Совершенный, безупречный человек.
Но подчинить такого человека себе! И тем не менее, подчинить его было необходимо.
«Льстите ему, — как-то раз посоветовал Скеаос Ксерию, — превращайтесь в часть великолепной истории, которой представляется ему его жизнь». Но Ксерий так не мог. Ведь льстить кому-то — значит унижать себя!
— Откуда ты знал? — рявкнул Ксерий. А его страх добавил: — Или мне придется отправить тебя в Зиек, чтобы узнать это?
Башня Зиек… Кто из нансурцев не содрогнется, завидев ее силуэт над нагромождением крыш Момемна? Глаза племянника на миг окаменели. Это его пробрало. Ну еще бы! Ведь опасность грозила самому Конфасу!
Ксерий расхохотался.
Резкий голос Истрийи прервал его смех.
— Ксерий, как ты можешь шутить такими вещами?!
А он разве шутил? Может быть, и шутил…
— Простите мне мою неуклюжую шутку, матушка. Но Конфас угадал верно. Он угадал тайну столь опасную, что она может погубить нас, погубить нас всех, если…
Он умолк, обернулся к Конфасу.
— Вот почему мне необходимо знать, как ты сумел догадаться об этом.
Конфас сделался осторожен.
— Потому что я на его месте поступил бы именно так. Скауру… то есть Киану необходимо убедиться, что мы-то не фанатики.
«Скаур!» Ястреболикий Скаур. Давно знакомое имя. Хитроумный кианский сапатишах-правитель Шайгека, первое препятствие из плоти и крови, которое предстоит смести Священной войне. Насколько же плохо Люди Бивня понимают, что творится между рекой Фай и рекой Семпис! Нансурцы вели с кианцами войну, которая длилась с перерывами вот уже несколько столетий. Они досконально знали друг друга, они заключили бессчетное количество договоров, скрепив их браками с младшими дочерьми. Сколько шпионов, выкупов, даже заложников…
Ксерий стремительно подался вперед, впившись взглядом в племянника. Перед его мысленным взором всплыло призрачное лицо Скаура, наложенное на лицо посланца-кишаурима.
— Кто тебе сказал? — требовательно спросил он.
В юности Конфас провел четыре года заложником у кианцев. При дворе того самого Скаура!
Конфас разглядывал цветочную мозаику у себя под обутыми в сандалии ногами.
— Сам Скаур, — ответил он наконец, подняв голову и посмотрев в глаза Ксерию. Он держался шутливо, но это было поведение человека, который шутит сам с собой. — Я ведь никогда не порывал связи с его двором. Но твои шпионы наверняка тебе это сообщили.
А Ксерий еще беспокоился насчет того, как много известно матушке!
— Ты поосторожнее с такими вещами, Конфас, — по-матерински заметила Истрийя. — Скаур — из кианцев старой закалки. Человек пустыни. Умный и безжалостный. Он с удовольствием использовал бы тебя для того, чтобы посеять раздор между нами. Запомни раз и навсегда: важнее всего династия. Дом Икуреев.
«Эти слова!» У Ксерия затряслись руки. Он сцепил пальцы. Попытался собраться с мыслями. Отвернулся, чтобы не видеть волчьих лиц своих родственников. Столько лет назад! Черный пузырек размером в детский мизинец, яд, льющийся в ухо отца… Его отца! И голос матери… — нет, голос Истрийи, гремящий в ушах: «Династия, Ксерий! Династия!»
Она решила, что у ее мужа не хватает зубов и когтей, чтобы сохранить династию.
Что тут происходит? Что они задумали? Заговор?
Он взглянул на старую распутную ведьму. Но он не мог захотеть ее смерти. Она всегда, сколько он себя помнил, была тотемом, священным фетишем, на котором держался весь безумный механизм власти во дворце. Старая, ненасытная императрица была единственной, без кого невозможно обойтись. Он не мог забыть, как в юности она будила его посреди ночи тем, что гладила его член, мучая наслаждением, воркуя во влажное от ее слюны ухо: «Император Ксерий! Чувствуешь ли ты это, мой драгоценный, богоравный сын?» Она тогда была так красива!
Он и кончил впервые в жизни ей в руку, и тогда она взяла его семя и заставила вкусить его. «Будущее, — сказала она, — соленое на вкус… И еще оно жжется, Ксерий, мое драгоценное дитя…» Этот теплый смех, что окутывал холодный мрамор уютом. «Попробуй, как жжется…»
