«Нильнамешские мудрецы утверждают, что, когда мы воистину постигаем богов, мы воспринимаем их не как царей, но как воров. Это одно из мудрейших богохульств: ведь цари вечно нас обманывают, воры же — никогда».
Юрсалка-утемот внезапно проснулся.
Какой-то шум…
Огонь потух. Кругом непроглядная тьма. По шкурам, которыми обтянуты стены якша, барабанит дождь. Одна из жен застонала во сне и завозилась под одеялом.
И тут Юрсалка услышал его снова. Стук в кожаный полог, прикрывавший вход.
— Огата? — хрипло прошептал он.
Один из его младших сыновей ушел накануне и не вернулся домой. Они решили, что мальчишку застал в степи дождь и что он вернется, когда переждет непогоду где-нибудь в укрытии. Огата уже не раз такое вытворял. Но Юрсалка все же беспокоился за него.
Вечно он где-то шляется, этот мальчишка!
— Огги?
Молчание.
Снова стук.
Юрсалка не то чтобы встревожился — ему скорее стало любопытно. Он выпростал ноги из-под одеяла, нагишом пробрался к своему палашу. Он был уверен, что это просто Огги дурачится, однако для утемотов настали тяжелые времена. Никогда не знаешь, чего ждать.
Сквозь щель в конической крыше якша сверкнула молния. Капли дождя, падающие сверху, на миг блеснули, точно ртуть. Следом прогрохотал раскат грома, от которого зазвенело в ушах.
И снова стук. Юрсалка напрягся. Осторожно пробрался к выходу между своими детьми и женами и немного помедлил, прежде чем открыть вход в якш. Огги, конечно, мальчишка озорной — возможно, именно поэтому Юрсалка так над ним трясется, — но швыряться камнями в отцовский якш посреди ночи? Озорство ли это?
Или злоба?
Юрсалка стиснул эфес меча. Его пробрала дрожь. Снаружи все лил и лил холодный осенний дождь. Новая беззвучная вспышка, за которой последовал оглушительный гром.
Юрсалка отвязал полог и медленно отвел его в сторону концом клинка. Ничего не было видно. Казалось, весь мир шипит и пузырится, окутанный пеленой дождя, хлещущего по грязи и лужам. Этот звук напомнил ему шум Кийута.
Он вынырнул наружу, под струи дождя, стиснул зубы, чтобы не стучали. Наступил пальцами на камень в грязи. Почему-то нагнулся и поднял этот камень, но никак не мог разглядеть, что это. Понял только, что это не камень, а что-то мягкое: вроде куска вяленого мяса или побега дикой спаржи…
Новая молния.
Сперва он только моргнул и зажмурился от слепящего света. Потом прогремел гром — и с ним пришло понимание.
Кончик детского пальца… У него на ладони лежал отрубленный детский палец.
«Огги?!»
Юрсалка выругался, отшвырнул палец и принялся дико вглядываться в окружающую мглу. Гнев, горе и ужас — все было поглощено неверием.
«Этого не может быть!»
Ослепительно-белый зигзаг расколол небо, и на миг Юрсалка увидел весь мир: и пустынный горизонт, и далекие пастбища, и якши его родичей вокруг, и одинокую фигуру человека, стоящего не более чем в десяти метрах и смотрящего на него…
— Убийца, — сказал Юрсалка непослушными губами. — Убийца!
Он услышал чавканье грязи и приближающиеся шаги.
— Я нашел твоего сына, он заблудился в степи, — сказал ненавистный голос. — И я решил вернуть его тебе.
Юрсалку ударило в грудь нечто вроде кочана капусты. Его охватила несвойственная ему паника.
— Т-ты жив! — выдавил он. — К-какая радость! Это б-бу-дет такая радость для всех нас!
Новая молния — и Юрсалка увидел его: гигантский силуэт, такой же дикий и стихийный, как гроза и ливень.
— Есть вещи, — проскрежетал из тьмы хриплый голос, — которые, раз расколов, уже не склеишь!
Юрсалка взвыл и ринулся вперед, бестолково размахивая палашом. Железные руки схватили его сзади. На лице что-то взорвалось. Палаш выпал из обмякших пальцев. Чужая рука обвила его горло, и Юрсалка тщетно колотил и царапал каменное предплечье. Он почувствовал, как пальцы его ног взрыли грязь, забулькал и ощутил, как нечто острое описало дугу повыше паха. По ногам потекло жаркое и влажное, и Юрсалка ощутил странное, непривычное чувство, будто тело его выдолбили и сделали полым.
Он поскользнулся и плюхнулся в грязь, судорожно подбирая вывалившиеся кишки.
«Я умер».
Короткая вспышка белого света — и Юрсалка увидел склонившегося над ним человека, его безумные глаза и волчью ухмылку. А потом навалилась тьма.
— Кто я? — спросила тьма.
— Н-н-найюр, — выдавил он. — Уб-бийца мужей… Самый жестокий среди всех людей…
Пощечина, как будто он раб какой-нибудь.
— Нет. Я — твой конец. Я перережу все твое семя у тебя на глазах. Я разрублю твою тушу и скормлю ее псам. А кости твои истолку в пыль и пущу эту пыль по ветру. Я стану убивать всех, кто осмелится произнести твое имя или имя твоих отцов, пока слово «Юрсалка» не сделается таким же бессмысленным, как младенческий лепет. Я сотру тебя с лица земли, истреблю всякий твой след! Путь твоей жизни достиг меня, и дальше он не пойдет. Я — твой конец, твоя гибель и забвение!
