Выходили из конюшни стараясь поменьше шуметь. Сначала Матвей вывел своего Огневого – гнедого жеребца карабахских кровей, потомка взятого дедом в бою с ордынцами коня. Вслед за ним Владислав вывел из стойла свою неприметную серую кобылку с пегой челкой и черными бабками. Молча они седлали коней. «Только бы угорцы не проснулись», – подумал Матвей про себя… Что он им скажет, если что? Что этот человек, бывший разбойник и беглец, знает как победить Светлую Деву, потому как в некотором роде он и есть виновник ее появления? Они пожалуй примут его за сумасшедшего. (А что, если и в правду так?) А после того, как Матвей скажет, что намерен ему в этом помочь не чем иным, как чародейством и волхованием подумают, чего доброго, что их спутник тоже рехнулся.
Он поймал себя на мысли, что уже воспринимает этот поход неведомо куда, с более чем сомнительным спутником, как нечто само собой разумеющееся. Странная все-таки это уверенность, не простая…
– Тихо, – вдруг молвил Владислав и затаился. Матвей последовал его примеру, видя, как отворяется дверь харчевни хозяин, зевая, вышел на порог.
– Наверное, услышал шум? – предположил Матвей.
– Да какой там шум, – усмехнулся поляк. – Гляди.
Чех, покряхтывая, встал лицом к забору. До слуха путников донесся тихое, едва слышное журчание.
Неожиданно мысль пришла Матвею ему в голову. «Так будет лучше, – решил русин. – По крайней мере, родные будут знать». – Он смело вышел из укрытия и направился к уже успевшему облегчиться хозяину харчевни.
– Эй, – окликнул он чеха. Подойди.
Толстяк с опаской подошел, готовый ко всему, но уловив выражение лица знакомца, успокоился.
– Чего желает русский рыцарь? – молвил он чуть склонив голову.
– Я сейчас ухожу. Ухожу на правое дело, которое… я должен закончить… Ты передай моим друзьям – пусть не ищут меня, не надо… Я иду, – он запнулся, не зная как сказать, – я иду по своей воле, и… воле Господа Иисуса. И пусть скажут родным, что со мною все хорошо.
Чех странно посмотрел на Матвея, будто что-то решал для себя, потом улыбнулся, как-то странно улыбнулся, уголками губ и сказал.
– Хорошо, витязь, я передам.
И когда спутники водрузившись на коней, быстро поскакали прочь, хозяин постоялого двора еще долго смотрел им вослед. Вспоминая, как не слишком давно вот так уходили его сыны.
– Не знаю уж, куда ты идешь, рус, но буду за тебя молиться, – тихо прошептал чех, подняв глаза в пустоту мрачно-серого утреннего неба.
…Они уже час ехали по пустынной дороге, оставив далеко позади безымянный постоялый двор. Матвей время от времени оглядывался назад, еще понимая, но смутно чувствуя, что вместе с этим постоялым двором ушла вся прошлая жизнь.
То что было, осталось позади, и родные, и край, где прожил всю жизнь, и дом, где его ждут… Суждено ли ему увидеть их когда-нибудь?
Этого русин не знал. Вернее, почти знал ответ, и боялся признаться в этом самому себе. Но смутно чувствовал, может, даже не в силах выразить это словами: когда жизнью человека начинает управлять рок, заканчивается это всегда плачевно. Волею Бога избранный, обречен на мученическую смерть… Матвей отогнал от себя дурные мысли, и даже усмехнулся про себя: дескать тоже еще мученика нашел.
А в самом деле, должно, быть, смешно и нелепо выглядит со стороны они оба. Один – спятивший разбойник, решивший, что погубил мир, другой вояка, уже считающий себя великим воителем Господа Иисуса, желающий сей мир спасти!
Вот уж ратники Божии подобрались, курам на смех…
Он взглянул в небеса. Небо очистившееся от туч, с каждым мгновением становилось все ярче и ярче. Наступал рассвет.
