Чувствовал Матвей и еще кое-что, и это было весьма сложное, и противоречивое ощущение. Почти сразу оказалось так, что старшим среди них двоих оказался Владислав. Нет, ничего подобного не заявлял, даже, вроде как и не пытался особо командовать. Все получалось словно само собой. Матвей, конечно понимал, что его неожиданный спутник, как несравненно более опытный, и должен стоять во главе похода.
Но все же какая-то внутренняя неудовлетворенность не отпускала его и, как ни старался Матвей, но никак не мог от нее избавиться. Должно быть, чувствуя настороженность своего товарища, Владислав в первые два дня больше отмалчивался, затевая разговор лишь тогда, когда считал это необходимым.
На первом же привале Владислав, критически осмотрев внешний вид своего спутника, полуприказал-полупосоветовал одеть доспехи под кафтан. На вопрос – зачем? – последовал краткий ответ:
– Твоя кольчуга слишком хороша, чтобы открыто носить ее. Сейчас могут убить и за гораздо меньшее. Не надо вводить ближнего в искушение – мало ли кто попадется нам по дороге. Хватит и того что у нас слишком хорошие кони. Затем Владислав извлек из большой котомки, свисавшей с луки седла, аккуратно завернутый в вощеный пергамент арбалет и спросил, умеет ли Матвей стрелять из него…
Матвей в ответ пожал плечами и пробурчал полупрезрительное «нет».
– А из лука? – вновь задал Владислав вопрос.
– В детстве умел, теперь – не знаю. Давно не пускал стрелы.
– Да, конечно. Я по себе знаю – шляхтичи такое оружие не уважают, – пожал Владислав плечами.
– Но всё равно же у нас лука нет, – с глухим раздражением возразил русин…
– Всё равно, – меланхолично согласился силезец.
– А языки ты какие знаешь? Вопрос сперва удивил Матвея.
– Ну, по-алемански могу немного…
– А латынь? – поинтересовался Владислав.
– Нет. Два десятка слов разве. Отец как-то нанял монаха бродячего, чтобы обучать меня, но быстро выгнал, когда он меня в латинский раскол перекрестить захотел… Матвей осекся, вспомнив, что говорит с приверженцем именно этой веры. Но Владислав лишь саркастически ухмыльнулся, в ответ на столь неуважительное высказывание о его религии.
– А еще что-нибудь знаешь?
– По-венгерски говорю…
– Значит, ты умнее меня. Я пробовал как-то давно научиться мадьярскому, да ни слова не запомнил. Может, ты и грамоту знаешь?
– Только русскую, – молвил тот, сосредоточенно ковыряя землю острым носком сапога темно синей кожи.
– Ладно, – одобрительно молвил силезец, – Это хорошо, что ты германскую речь понимаешь; идти-то нам придется как раз через немецкие земли… Черте что там творится, – озабоченно протянул Владислав.
Путь продолжался.
Они по прежнему почти не говорили. Владислав, должно быть, думал о чем – то своем, а Матвей… Матвей напряженно вспоминал, снова и снова то, что давало ему надежду на победу в предстоящей схватке с силами Врага Рода Людского., что давало ему надежду одолеть адский кошмар.
…Случилось это на третий месяц его пребывания в Буде. Он уже обвыкся тут, узкие извилистые улицы и готические соборы уже не задевали его взор непривычным, так отличным от городов его родной земли обликом, а латинский крыж на церквах не вызывал желания сплюнуть.
Он уже освоил сотню с лишним слов на языке заносчивых мадьяр, и поднаторел в немецком. Успел подраться на саблях с половцем, высказавшимся насчет русской храбрости, и победил – обезоруженный куманин, хваставший, что его предком был хан, разоривший Киев, был вынужден просить прощения.[46]
Но здешняя жизнь не переставала еще изумлять его.
Теснота, в которой рядом с дворцом какого-нибудь магната торчали крошечные грязные хижины, забитый, падающий на колени перед господами нищий простой люд в лохмотьях – не холопы, а вроде как и свободные.
Харчевни и кабаки, открытые всю ночь, откуда от темна до темна слышались вопли пьяниц, нестройные песни и смех продажных женщин, которые у него дома таились по заулкам и задворкам.
Наблюдать эту жизнь было и странно, и интересно.
И вот, прогуливаясь уже в предзакатные часы по старому городу, в одном из узких переулков, где и двоим-то непросто разойтись, очи его узрили нечто, заставившее вмиг напрячься.
Двое головорезов в рванье, приставили к груди и горлу длинного худого парня в лекарской шапочке острия устрашающего вида кинжалов. Третий, державший нож в зубах, снимал с него пояс с кошельком.
Собственно говоря, русину Матвею были безразличны шалости венгерских лихих людей.
Но боярин Матвей Олексич, воин в девяти коленах, которого с раннего детства учили, в чем состоит долг знатного человека, не мог пройти мимо.
Засвистев (бить в спины даже разбойников он счел бы зазорным) Матвей обнажил меч, устремился в переулок.
Обернувшись, все трое уже в следующую секунду быстрее ветра рванулись прочь.
Позже он узнал в чем дело. Благодаря недавно купленному красному суконному плащу его приняли за мадьярского дворянина, а с этими потомками Атиллы грабители предпочитали не связываться даже с пьяными.
