Потом еще немного поговорили с Хенриком о местной жизни, об охоте, видах на урожай, (говорил в основном Владислав).
– Хорошо у тебя, Хенрик, – сообщил поляк, – так бы и остался жить.
– А чего, – невозмутимо заявил старец, – и оставайтесь! Вижу, вы люди бывалые, повоевали, должно быть немало, а нам защитники не помешали бы – не ровен час, всякое случиться может… Серебра у нас, конечно, маловато, но кормить будем до сыта.
– Все может быть, – протянул Владислав. – Может и останемся. Но сейчас дела у нас неотложные. Обет. Пока не выполним, нет нам успокоения…
– Обет – дело серьезное, – согласился старик, – обеты нарушать нельзя: Господь обидится.
Матвей про себя подумал, что старик ни капли не поверил ни в какие обеты, и только и думает, должно быть – не угрожают ли незваные гости безопасности его, и домочадцев?
Что же до силезца, то его волновало только одно – могут ли местные обитатели, попытаться прирезать их сонных, ради коней и добра?
Прикинув так и сяк, он решил, что здешний народ, не испорченный слишком тяжелой жизнью, пожалуй делать этого не станет…
Спать они, однако, улеглись не в доме, а в сарае с дырявой крышей, на охапке прелой соломы, отговорившись привычкой и нежеланием расслабляться, поскольку путь их лежит далеко. Сюда же на ночь они поставили своих коней.
Матвей лежал и смотрел через пролом в крыше на звезды. Он уже и мечтать забыл провести ночь так, в тишине и спокойствии, имея какую – никакую, но все же крышу над головой и охапку соломы под боком. Но сон не шел. Нечто очень приятное занимало сейчас его мысли, и он раздумывал, как поступить…
Не спал пока и Владислав… Почему-то он раздумывал о том, какой могла бы быть его жизнь, не попади он тогда в плен к деду Матвея. Он чаще всего представлял себя аббатом. И впрямь, постригись он в монахи, как советовал ему дядя, то сейчас, наверное, был бы настоятелем не самой худшей обители. Каждый день, облачившись в сутану из тонкого сукна, обходил бы он обитель, распекал бы келарей и экономов за расточительное отношение к монастырскому добру, накладывал бы на провинившихся епитимьи, судил бы дела живущих на монастырских землях… Или, что вернее, был бы на том свете, убитый во время войны с Дьяволицей, как сотни и тысячи ксендзов и монахов из польских земель… И был бы сейчас в царствии небесном. Впрочем – кто знает, как все могло бы быть?
Он сам не заметил, как погрузился в сон.
