Тьма внешняя полностью

Великая Пустота. Абсолютное Ничто. Тьма Внешняя. Та самая Первооснова, которой строили храмы Первоначальные, одинаковая во всем бесконечном мироздании. Но, видимо, все – таки не совсем одинакова, если в иных мирах есть нечто, несмотря на все усилия непостижимое для них, могущественных обитателей Мидра, и что они вынуждены забирать оттуда, чтобы жить.

Узнай каким – нибудь невероятным чудом обитатели иных миров об их существовании, они бы сочли их чудовищами из страшных сказок, пьющими кровь живых существ, чтобы продлить свою потустороннюю мертвую жизнь. Впрочем, нет. Они наверное сочли бы их некими злобными богами, врагами всего живого, богами-дьяволами. А они всего только люди, и единственная их вина в том, что они очень боятся смерти, потому что больше всего страшится небытия именно тот, кто может жить вечно…

Зоргорн в последний раз внимательно посмотрел в небо. Пора было вернуться к делам, к делу, которым он вместе с учеником занимался уже давно. Повинуясь его мысленному приказу плиты стены раздвинулись, открывая проход вглубь пирамиды…

С некоторых пор меня все чаще посещают странные видения. Иные из них смутны, как миражи в пустыне (я никогда не была в пустыне и не видела миражей, но знаю, что это именно так). Иные отчетливы как то, что видишь наяву. Часто я вижу огромные дворцы размером больше города, прекрасные сады и луга, чудесные леса. Людей я замечаю очень редко и всегда издали. Иногда я вижу жизнь каких то удивительных земель и стран, причем вижу ее глазами других людей. Я мало что помню из этих видений, еще меньше понимаю. Но я твердо знаю– все это где-то есть.

А бывает, мне представляется что-то совсем невероятное: сияющие, многоцветные шары, висящие в черной пустоте, наполненной холодными огоньками. И я знаю, (откуда?!) что это миры – подобие того, в котором я живу.

Ехавший впереди Оливье вдруг остановился, резко дернув поводья. На лесной тропинке возле трупа коня было распростерто тело нагого юноши. Во лбу чернела маленькая аккуратная дыра, пробитая арбалетным шкворнем. Кер по старой привычке прикинул, откуда примерно его могли выпустить. Похоже, стреляли почти в упор. Тревожно оглядываясь по сторонам, все трое двинулись вперед. Шагах в двадцати глазам их предстал скорчившийся на окровавленной траве седоголовый дородный мужчина. Ему перерезали горло уже после того, как нанесли смертельные раны в живот и голову. Нападавшие не побрезговали стащить с него окровавленную одежду, только разрубленная почти пополам шапка была брошена рядом. Позади, на обломанных ветвях кустарника подлеска, висело несколько клочьев холста. Под ними лежал втоптанный в грязь чепец сурового полотна. Тут же валялся женский башмачок из дорогого сафьяна. Невдалеке в зарослях Оливье наткнулся на третий труп, судя по скромной одежке, на которую не позарились нападавшие – слуга убитых. Затылок его был размозжен сильным ударом. Бедолага наверное пытался спастись бегством, когда его настигли. Все трое тревожно оглядывали обступившую их чащу леса, руки невольно сами тянулись к оружию.

– Давно они здесь? – обеспокоено спросил Артюр. – День, два от силы, не больше, – ответил Оливье. На такой-то жаре…

Картина была ясна как божий день. Маленькая группка бежавших от мятежа: двое дворян, похоже отец и сын, их слуга, и две женщины, видимо госпожа и служанка (вряд ли простой чепец носила хозяйка щегольского башмачка) – случайно наткнулась на людей Дьяволицы. Мужчин убили, добро забрали, а женщин уволокли с собой.

Это была не первая находка такого рода, встреченная ими за время пути.

Попадались сожженные и разрушенные дворянские дома и хутора, а раз или два – большие деревни, на пепелищах которых рылись несчастные погорельцы. Было непонятно – чьих это рук дело, но кто бы то ни был, встреча с ними не сулила ничего хорошего путникам. Последнее подтверждали болтающиеся на ветвях трупы, над которыми успели потрудиться вороны. Встречались и обугленные руины замков – следы недавнего наступления бунтовщиков.

– Надо бы похоронить их… – как-то неуверенно произнес лучник.

– Времени нет. Да и вырыть могилу нечем, – сухо заявил Артюр. – Авось мертвые не обидятся на нас.