– Передай им… – с натугой выдохнул мэтр Артюр, каким-то чудом сумевший узнать капитана. Передай – приходит конец всему… Звезды солгали… должно быть, сместились основы мира, – прошептали разбитые, почерневшие губы…Все тщетно…
Это стало последней каплей. Мучительная тошнота подкатила к горлу Кера, мгла затмила взор. «Помираю!» – жалобно пискнул кто-то внутри него.
Когда рассеялся туман перед глазами, он обнаружил, что стоит, привалившись спиной к эшафоту, извергнув из себя все съеденное и выпитое в этот день.
…Экий ты малохольный, братец, – похлопывая его по плечу, сообщил охранявший место казни седобородый крестьянин с охотничьим копьем, в лихо заломленном красном колпаке. – Мой младший – ему одиннадцать только, а когда господского щенка свежевали – сам помогать вызвался, а ты? А еще меч нацепил! Эх, чего с тебя взять, одно слово – городской!
Под сводами тронного зала Лувра стоял неумолчный гул голосов.
Бароны и высшие сановники, пэры Франции, члены Королевского Совета, военачальники, родственники короля, прелаты в лиловых епископских и разноцветных монашеских сутанах, среди которых выделялся своей красной мантией папский легат – кардинал Джованни дель Мори. Немногочисленная бургундская знать держалась особняком, как цыплята вокруг наседки собравшись вокруг своего сюзерена – герцога Эда.
Все собрались, чтобы обсудить, уже в который раз и наконец попытаться разрешить все тот же вопрос – что делать, чтобы прекратить грозящий поколебать основы государства мятеж.
Собственно говоря, обсуждали только один вопрос – двинуть ли войска на север немедля или выждать, пока бунт начнет терять силу. Надо сказать, по– прежнему у многих обитателей южной и средней Франции не было особого желания класть головы в драках с мужиками за благополучие северных собратьев-дворян. Кое-кто из них даже с усмешкой предлагал – раз нормандские рыцари настолько ослабли, что сами не могут справиться с собственными холопами, то им нужно подождать до осени, когда простолюдины волей неволей вернутся в родные села, чтобы убрать урожай и не сдохнуть зимой с голоду. Исходя из каких то своих не очень понятных соображений, король счел нужным пригласить и иноземных гостей – князя-архиепископа Трирского, проездом оказавшегося в Париже, послов Тосканы, Венеции, Генуи и Кастилии.
Пришел и королевский прокурор Этьен Бове, за которым старый писец нес объемистый мешок с бумагами – не иначе, подробный список преступлений, совершенных бунтовщиками. Среди дворян выделялся своими огненно рыжими волосами и длинными усами сэр Эндрю Брюс, граф Горн, маршал и старый знакомый Бертрана. Родственник шотландского короля, в молодости он покинул родину после провала дворцового переворота, в котором играл не последнюю роль. Он оказался сначала в Ирландии, где как раз вспыхнуло очередное восстание против англичан. Незадолго до того, как войска баронессы Морриган – самозванной королевы острова, были окончательно разбиты, он успел перебежать на службу к Эдуарду II Английскому, затем попал во Францию, где сумел снискать немалые монаршьи милости.
На возвышении, где в другие дни стоял трон, сейчас было поставлено простое курульное кресло, предназначавшееся для короля французского.
Рядом с ним устроились только канцлер де Бурбон и один из вице-канцлеров – архиепископ Реймский. Даже ближайшие родственники и приближенные разместились на наскоро расставленных скамьях.
Строго говоря, обсуждение уже началось – собравшиеся вовсю обменивались мнением, как всегда, с пеной у рта отстаивая противоположные точки зрения.
– Нужно дождаться, пока они всем скопом пойдут на Париж, и одним ударом с ними покончить, – утверждал Жан де Клермон.
– А если мы потерпим поражение? – обеспокоено спросил герцог Алансонский. Мы не можем так рисковать, поражение может слишком дорого стоить.
– Все ее победы одержаны с помощью хитрости и коварства – бросил в ответ маршал. Но, может быть, вы забыли, как месяц назад я во главе десяти тысяч в пух и прах расколотил почти сорок? – Если забыли, то можете полюбоваться на их головы, выставленные на Монфоконе. Если бы у меня было чуть побольше людей, я бы уже тогда двинулся бы на север и сейчас там была бы и голова Дьяволицы! – герцог Афинский словно забыл, что сам отдал приказ повернуть обратно после победоносного сражения под Вернеем, ибо почему-то счел, что рекомая Дьяволица окончательно повержена.
– Беда наших рыцарей, – вещал тем временем Эндрю Брюс – что они слишком надеются на конницу и думают, что против нее пехота бессильна. А между тем пехоте случалось бивать рыцарей даже и на нашей памяти. Взять хотя бы фландрские дела; ведь многие здесь были под Касселем…
– Уж вы то, мессир Анри, лучше, чем кто другой должны знать, что под Касселем все как раз решила конница, – оборвал его раздосадованный маршал Клермон.
