Вторая часть, "Искусство", как и "Любовь", тоже начинается па мажорной ноте. На сцене – из тех же кубиков сварганены мастерская, импровизированный мольберт, ненаписанная ещё картина на подрамнике. Рядом хорошенькие, фигуристые Лида Савченко и Таня Иваненко изображают статуи. Одна – псевдоклассическую девицу с веслом. Все пятеро Маяковских в тех же, что и в первом акте, рабочих фартуках. Маяковский – Шаповалов мечет на холст "краску из стакана" – как чуть ли не в самом первом из опубликованных стихотворений Владимира Владимировича. Но тогда было всё-таки скорее баловство, чем искусство. Поэтому действие быстро переносится в баталии времён его поэтической зрелости.
Да не рвётся он в баталии, тем более окололитературные:
И кроме свежевымытой сорочки,
скажу по совести, мне ничего не надо…
Но нельзя в этом мире иначе. Потому что "дешёвая распродажа" не прекращается и в нашем "коммунистическом далеко". В не цитированной спектаклем статье 1926 года "А что вы пишете?" Маяковский утверждал:" Настоящая поэзия всегда, хоть на час, а должна опередить жизнь. Я стараюсь сейчас писать как можно меньше, выбирая сложные, висящие в воздухе вопросы, – чиновничество, бюрократизм, скука, официальщина".
Как перекликается с этим высказыванием сцена, сделанная на материале стихотворения "Верден и Сезаан". Актуальнее, чем когда-либо, звучат сегодня строки:
Бывало –
сезон,
наш бог – Ван-Гог,
Другой сезон –
Сезанн.,
Теперь ….
ушли от искусства
вбок –
не краску любят,
а сан…
И вдруг, минуты не прошло, другой поворот, другая тема:
"Лицом к деревне"
заданье дано, –
за гусли,
поэты-други!
Поймите ж –
лицо у меня
одно –
оно лицо,
а не флюгер.
А в лицо ему клака сыплет проклятия, как те эстеты предреволюционные. И лица – те же, и речевые обороты привычные:
Трагедия Маяковского – это трагедия нигилистической интеллигенции, – бубнит один.
– Вас не понимают рабочие и крестьяне, – вторит другой. Чем парируют эти привычные доводы таганские Маяковские? Фрагментами его же стихов и статей.
– Советское, пролетарское, настоящее искусство должно быть понятно широким массам. Да или нет?!
– И да, и нет.
Да, но с коррективами на время и пропаганду. Искусство не рождается массовым, оно массовым становится в результате суммы усилий… Чем лучше книга, тем больше она опережает события… Массовость – это итог нашей борьбы, а не рубашка, в которой родятся счастливые книги какого-нибудь литературного гения…
– Классики – Пушкин, Толстой – понятны массам. Да или нет!?
– И да, и нет.
Пушкин был понятен целиком только своему классу, тому обществу, языком которого он говорил, тому обществу, понятиями и эмоциями которого он оперировал.
Понимала ли Пушкина крестьянская масса его времени, – неизвестно, по маленькой причине – неумению её читать.
Как же нужно сегодня, нам, читать Маяковского – и поэзию, и статьи, и пьесы! И как редко – по куче причин – мы к нему обращаемся. Театр это сделал за нас. Приведённый кусок дискуссионной статьи, преподанный средствами театра, заставляет думать и тех, на кого Владим Владимыч и не рассчитывал. Не рассчитывал, что для нас (вспомните: светлое будущее в "Клопе" датируется уже давно прошедшим 1979 годом!) актуальны будут такие его строки:
Человечья гордость,
смирись и улягся!
Человеки эти –
на кои они ляд!
Человек
постепенно
становится кляксой
На огромных
важных
бумажных нолях…
Бумажищи
в портфель
умещаются еле,
белозубую
обнажают кайму.
Скоро
люди
на жительство
влезут в портфели,
а бумаги
наши квартиры займут.
Или вот это:
Ухо в метр
– никак не менее –
за начальством
ходит сзади,
чтоб, услышав
ихне
мнение,
завтра
это же сказать им.
Если ж
старший
сменит мнение,
он
усвоит
мненье старшино:
– Мненье
это не именье,
Потерять его
не страшно.
Последние два стиха произносит в спектакле, естественно, Смирнов. Произносит органично, даже несколько с вызовом: а вот я такой! на том и выбился! а вы мне ещё позавидуете, и ваш Маяковский тоже!..
"О месте поэта в рабочем строю" дискутирует Маяковский Смехова и Шаповалова с тщедушным и внешне совершенно безвредным фининспектором – Джабраиловым. Настолько безвредным, что может "даже ямбом подсюсюкнуть", не ямбом, конечно, но произнести одну-две строфы известного стихотворения, переводя его в диалог, и оттенить важность произносимого самим Маяковским – и про хрестоматийную добычу радия, и про то (эту реплику подаёт Шаповалов), что:
Происходит
страшнейшая из амортизации
– амортизация
сердца и души.
А коль так, то поэт неумолимо приближается к концу, к выстрелу в том давнем апреле.
И ещё важно, на каком фоне диалог происходит. Кубики – универсальный строительный материал; сейчас из них выстроено три ряда канцелярских столов, из-за которых торчат "герои" ненаписанной поэмы "Плохо" и написанного стихотворения "Служака". Оно звучит в спектакле почти целиком.
Появились
молодые
превоспитанные люди,
Мопров знаки золотые
им
увенчивают груди.
Парт-комар
из МКК
не подточит
парню
носа:
к сроку
вписана
строка
проф-
и парт-
и прочих взносов
Честен он,
как честен вол.
В место
в собственное
вросся
и не видит
ничего
дальше
собственного носа.
Коммунизм
по книгам сдав,
перевызубривши "измы",
он
покончил навсегда
с мыслями
о коммунизме.
