Но этот зрительный зал на сцене (сразу упомяну об этом, чтобы потом не отвлекаться от главного) мог по-тагански трансформироваться. Система тросов ставила его "на попа", и через дыры отпавших сидений актёры глядели, как из окон или бойниц. Или, вновь накрытый холстом, зал этот диагонально вздыбливали. И тогда под знакомую всем мелодию из "Вертикали" актёры лезли по нему, как вверх по склону альпинисты…
Я перечислил выше примерно половину актёров, занятых в этом вечере-спектакле, других, видимо, просто не помню. Но ещё одного не вспомнить нельзя: в спектакле, посвящённом памяти Высоцкого, работал и сам Высоцкий. "С намагниченных лент" – говоря его словами.
Конечно, современная техника могла дать стереофонические, квадрофонические и какие угодно другие записи. Но сделали иначе: голос Высоцкого шёл из одной фиксированной точки – с балкона слева, если смотреть из зала. Казалось, будто сам он там поёт, стоя в темноте позади осветительских приборов. Эффект присутствия создавался и другими приёмами, действовавшими, как этот, безотказно. Хвала радистам и выдумщикам!
Звуковой ряд спектакля начинался "Грустной песней" – о том, кто не спел, не спел… В Володином исполнении. Запись, видимо, сделана в самые последние его месяцы или недели. Одышка слышна, ритм не совсем тот, что обычно. Трудно исполнялась эта трудная песня. К тому времени актёры расположились вдоль первого ряда зала на сцене. Лица сосредоточенные, слушают очень внимательно, вслушиваясь в каждое слово. И практически никто не смотрит в точку, откуда доносится голос: все всё понимают.
Этот предпролог обрывается на полуслове, почти в самом конце:
Смешно, не правда ли? Ну вот, –
И вам смешно, и даже мне…
Сцены из спектакля "Владимир Высоцкий" (Первая редакция)
Поначалу, кроме Шаповалова, никто не мог петь Высоцкого, как следует…
Борис Хмельницкий: "То be or not to be?.
В.Золотухин и И.Бортник: "Я однажды гулял по столице…"
Н.Губенко, Л.Штейнрайх, А.Демидова, Т.Жукова в эпизоде "Белый вальс".
Дядя Володя солирует по бумажке: "Я – самый непьющий из всех мужиков"… Нет уже и дяди Володи.
Но серьезны лица людей на сцене. Николай Губенко делает шаг вперед и начинает читать программные Володины стихи. Приведу их полностью, выделив строку, что на мемориальном вечере не звучала – её потребовали убрать заранее…
Я бодрствую, но вещий сон мне снится.
Пилюли пью, надеюсь, что усну…
Не привыкать глотать мне горькую слюну:
организации, инстанции и лица
мне объявили явную войну
за то, что я нарушил тишину,
За то, что я хриплю на всю страну,
Чтоб доказать – я в колесе не спица.
(Ох, как к этому подходит любимовское: "По ходу мысли и по знакам препинания нужно читать… Если это сделаешь, обгонишь 80 процентов артистов.") А Губенко продолжает негромко, вдумчиво:
За то, что мне неймется и не спится,
За то, что в передачах заграница
передаёт мою блатную старину,
считая своим долгом извиниться:
– Мы сами, без согласья… – Ну и ну!
За что ещё? Быть может, за жену,
Что, мол, не мог на нашей подданной жениться,
что, мол, упрямо лезу в капстрану
и очень не хочу идти ко дну,
что песню написал, и не одну,
про то, как мы когда-то били фрица,
про рядового, что на дзот валится,
а сам – ни сном, ни духом про войну…
Кричат, что я у них украл луну
и что-нибудь ещё украсть не премину,
и небылицу догоняет небылица.
Не снится мне. Ну, как же мне не спиться?!
Нет, не сопьюсь.
Я руку протяну –
и завещание крестом перечеркну,
и сам я не забуду осениться,
и песню напишу, и не одну,
и в песне той кого-то прокляну,
но в пояс не забуду поклониться
всем тем, кто написал, чтоб я не смел ложиться.
Пусть чаша горькая – я их не обману.
Пауза. Вступает Демидова. Опять стихи, хотя строфа – очень известная, песенная:
Тишина… Только чайки – как молнии, –
Пустотой мы их кормим из рук.
Но наградою нам за безмолвие
Обязательно будет звук!..
И приходит звук! Оттуда, из верхнего угла, голос Высоцкого, звучит знаменитая Песня о Земле:
Кто сказал: "Всё сгорело дотла,
Больше в землю не бросите и семя!"?
Кто сказал, что Земля умерла?
Нет, она затаилась на время!..
Кончилась песня, но продолжается гитарный перебор, и редкостно серьёзный Феликс Антипов начинает читать. Опять песенное, опять чрезвычайно известное, но так вот, без мелодии и в этом контексте, звучащее по-новому:
Он не вышел ни званьем, ни ростом.
Не за славу, не за плату –
На свой необычный манер
Он но жизни шагал над помостом –
По канату,
по канату,
Натянутому,
как нерв…
И снова стихи Высоцкого перебиваются записью Высоцкого – залихватской, приблатнённой, с хором: "Где твои 17 лет? На Большом Каретном…" Но когда те же вопросы в последнем куплете приходит пора задать хору, то последний вопрос "Где тебя сегодня нет?" остается без ответа и вместо него со сцены раздастся мрачный мужской вокализ из спектакля "Гамлет", и ведущие исполнители этого спектакля (кроме Высоцкого, естественно) в памятных костюмах грубой вязки выйдут на просцениум. И начнётся "Гамлет" без Гамлета.
Клавдий (Смехов): Хотя, пока мы траура не сняли
По нашем брате, Гамлете родном…
Но ум настолько справился с природой,
Что надо будет сдержаннее впредь
