А в репетициях, повторяю, мало что удивляло: и отсутствие царских палат (сценография была, как всегда, единой), и жезл с набалдашником, переходящий иногда из рук в руки – как единственный символ власти. Даже участие в спектакле фольклорного ансамбля под руководством Дмитрия Покровского – народной теме придали песенное начало – казалось, в общем, естественным для моего Театра… Было, конечно, чему удивляться, но – не слишком, в пределах по-тагански традиционного.
Впрочем, мой болгарский коллега Димитр Делян из редакции журнала "Огни Болгарии", лишь на репетициях "Годунова" впервые вкусивший таганского варева в больших дозах, был настроен совсем иначе. Свою статью, на мой взгляд чрезвычайно интересную и эмоциональную ("Огни Болгарии", 1982, N 12), он начал так: "Обо всём, увиденном здесь, следует писать коротко и ясно, однако при условии, что хорошо знаешь театральную проблематику. Я так не могу. Попытаюсь просто рассказать обо всем, хотя и с еле сдерживаемым пафосом человека, которому неожиданно посчастливилось соприкоснуться с большим искусством"…
Разумеется, не только ахи и охи были в статье болгарского коллеги. Был, например, хорошо записанный кусок репетиции этого спектакля:
– Всё должно быть осмыслено, – говорит Любимов.
Прервав действие, он начинает говорить тихо, но уверенно. Терпеливо объясняет по нескольку раз. Фраза распадается на отдельные слова, но каждое из них имеет живой облик, явный и скрытый смысл, чуть уловимый нюанс, который именно сейчас и нужно найти…
В заглавной роли – Н.Губенко.
Самозванец – В.Золотухин.
Марина Мнишек – А.Демидова.
С.Савченко, Н.Сайко (царевна Ксения), В.Шаповалов (Годунов) и О.Казанчеев (царевич Федор).
Н.Губенко в финальной сцене. В глубине В.Штернберг.
И чуть позже:
– Совершенное произведение требует исключительной точности даже в ударениях. Нельзя допускать фальшивых нот.
Я уже начинаю улавливать контуры целого. Сценические решения – условные, на первый взгляд даже упрощенные, но смелые и неожиданные. Во время перерыва кто-то упоминает, что и известный финал трагедии изменён: нет "безмолвствующего народа". Ремарка вставлена, собственно, Державиным в отсутствие автора в угоду цензуре Николая I; чем заменил её Любимов, я пока не знаю. Но он поясняет с мягкой строгостью между двух повторённых реплик:
– Не нужно стоять на коленях перед пьесой, нужно сделать её заново!..
В то же время (и это, видимо, одни из его "секретов") он требует абсолютно точного прочтения авторского текста:
– Если вы будете соблюдать пятистопный ямб, то приобретете энергию и мощь!.. Цезура для того и предназначена, чтобы перевести дыхание. Так написал Пушкин! – И продолжает, чуть ли не рассерженный несколькими неумелыми попытками Казанчеева. – По ходу мысли и по знакам препинания нужно читать пьесу. Если это сделаешь, обгонишь 80 процентов артистов!
Олег Казанчеев – молодой актёр, он дублирует роль Самозванца, а исполняет роль царевича. Но Юрий Петрович возлагает на него большие надежды, поэтому сейчас ему приходится нелегко"…
Этот большой кусок статьи болгарского коллеги я привёл не только ради содержащейся тут информации. Точно схвачены репетиционные приемы Любимова, привередливость к тем, в кого верит, особенности речи… Этот кусок как бы дополняет и подтверждает написанное в главе "Таганские будни".
Я упоминал уже о "негодуновских" костюмах в "Годунове". Но и костюм, как всё остальное, на таганской сцене нёс определённую смысловую нагрузку. Ничего случайного. Не случаен Самозванец в тельняшечке под заношенным бушлатом. Не случайна Марина Мнишек – в шубе из драных, выцветших и вылинявших лис. Потому что Самозванец-то – шпана! А Марина – она лишь в его, Самозванца, глазах "гордая полячка", а в действительности-то – властолюбивая стервь, которой безразлично, Дмитрий её избранник или Лже-Дмитрий, она продаст себя претенденту на какой угодно престол, лишь бы удовлетворить своё тщеславие. Вчитайтесь в стихи, написанные Пушкиным, и вы убедитесь, что режиссёр с художником вовсе не кощунствовали, сделав фонтаном для этой пары помятое дырявое ведро, висящее, правда, на крюке олицетворяющего единовластие жезла…
Очень темпераментно, по-тагански "социально и сексуально" вели эту сцену Алла Демидова и Валерий Золотухин, и это была одна из самых острых и в то же время самых точных и сильных сцен спектакля.
