— Бегом отсюда, бараны! Осталось две стадии — дотянете, я его задержу. Бегом!!! — Чик захрипел от ора и прыгнул в сторону исчезнувшего зверя.
Рекруты рванули что было сил. Откуда только взялись? Но побежали, моля всех богов, и бежали довольно резво. Когда до границы оставалось буквально полста шагов, до них донесся дикий, резко оборвавшийся крик: «А-а…» — так кричат только перед смертью. Через десять ударов сердца они свалились в трех шагах от границы. Хвала богам, на родной стороне. «Хвала Гелиону…» — подумали они разом и провалились в беспамятство. Шла вторая вечерняя четверть.
Засадник хотел побежать вдогонку за вонючими двуногими, но один из них направился к нему. Зверь замер. Этот чужак пах совсем по-другому. Не вонял и не раздражал так сильно, как остальные… нет, пах почти по-родному! Двуногий шел открыто, оскалив зубы, как волк. Только клыков не хватало. Засадник закрылся еще тщательней, сымитировав на шкуре каждую травинку, задержал дыхание и почти остановил сердце. Запахов он не издавал изначально, по своей природе. Чужак упрямо приближался, смотря хищнику прямо в глаза. Зверь не выдержал, бросился, как он посчитал, на конкурента. Это была его последняя мысль. Двуногий шагнул вбок, увернулся от удара лапы и пропорол своим единственным острейшим когтем живот засадника. От груди до паха. Хищник после приземления успел развернуться, прежде чем умереть. Чужак задумчиво посмотрел на меняющую цвет шкуру мертвого зверя, задрал голову и коротко крикнул «а-а», резко оборвав крик на визгливой ноте. Будто погиб он, а не лесной король.
Опасности больше не чувствовалось, и Чик устало опустился на траву, прислонившись спиной к ближайшему дереву, высокому… будем считать, ясеню.
«Пять минут отдыха, — скомандовал сам себе. Его опять накрыла не только физическая усталость, но и… вроде как сама жизнь вытянулась. Не так сильно, как в реке, когда окружающее словно замирало, но чувствительно. Во время этой схватки он видел просто замедленные движения зверя. И снова показалась еле заметная цветная радужка вокруг летящего животного, примерно как у блестянок, но гораздо тусклее. — Потом, все потом», — в который раз успокоил себя, удержал эмоции в кулаке до поры до времени.
Из пятна выбрался через целую четверть. Взял еще северней, чтобы выйти как можно дальше от лагеря лоосок, примерно в пяти милях от выхода рекрутов. Своему чувству направления не удивлялся, оно началось еще с того случая в Афгане и всегда появлялось при стрессах вместе с чувством опасности, но все же не так остро, как сейчас.
Перед самой границей, вырезая самые нежные кусочки самыми тонкими ломтиками, поел сырого мяса животного, похожего на молодого кабанчика. Без соли, с кровью — противно и ужасно невкусно. Вдоволь напился из чистейшего ручья, который в нескольких шагах от земель Геи отворачивал обратно, словно не желая снабжать чужой мир живительной влагой. Хотел забрать с собой сырого мяса, но отказался от этой затеи. Костра развести не сможет, мясо будет течь, пропадет. Подумал и выкинул бутыль с остатками бальзама вместе с сумкой. С огромным сожалением закопал в приметном месте меч вместе с ножнами и кожаным поясом, прекрасно понимая, что вряд ли за ним вернется. Тщательно проверил порванные сапоги на предмет клейм и с сожалением выбросил: на подошвах были выдавлены «Древы Лоос». Никакой легенды не придумал, но от всего, что хоть как-то связано с Родящими, решил избавиться. Кроме бивней ягодника. С ними расстаться не смог.
Все. В остатках туники с оторванными рукавами, без штанов, босиком — бомж бомжом, но с узелком, в котором дорогущие бивни. Самый внимательный взгляд не узнает в лохмотьях тунику разведчика, а зеленый цвет здесь популярен. Пройдя от границы по обычному земному, простите, геянскому редколесью шагов триста, Чик расслабился, лег на сочную травку и дал волю чувствам.
Чувств было много, но все крутились вокруг основной — ненависти к Флорине. Вовчик-зомби наконец получил полную свободу. От невозможности немедленно отомстить за страдания, унижения, боль, от невозможности просто выплеснуть на кого-нибудь звериную злость — выл, царапал землю, впивался в нее зубами — чуть ли не ел теплую грязь. Колбасило не по-детски. Многочасовой адреналин в конце концов схлынул. Вовчик-зверь успокоился, оставив полную разбитость, эмоциональную тупость и глубочайшую усталость. Сам не заметил, как уснул.
Проснулся с первыми лучами солнца. Попрыгал, подвигался — согрелся. Умылся росой, вскрикивая от боли: лицо — сплошная ссадина. Росу же и попил, едва-едва утолив жажду. Усталость еще давала о себе знать, но отдых явно пошел на пользу — в голове созрел план, венцом которого было возвращение на Землю. Правда, в самой отдаленной перспективе. Реальность такова, что ни черта он не может сделать этой сучке Флорине, а вот она, наоборот, очень даже может. И вернуться домой можно только с ее помощью.