-Да, товарищ подполковник – ответил Горенштейн, – только Летов его побил сильно.
-Это ничего, сейчас наши лекаря ему личико отмоют и посмотрим, кто он есть.
Внизу, в лаборатории, врачи отмыли Лихунову лицо от крови, обработали раны и стали описывать его приметы. В это же время в кабинет вошел Горенштейн, который взглянул на посиневшее от ударов лицо пойманного, перебрал фотокарточки беглецов и усмехнувшись сказал: «Ну что, Лихунов Илья Константинович, добро пожаловать в Первомайский райотдел милиции».
…Итак, – начал Горенштейн, – мы поймали Илью Константиновича Лихунова, 1911 года рождения, родился в Севастополе, вырос в Минске, с мая 1941 года в рядах РККА, 27 октября 1941 года перебежал к немцам, с декабря 1941 года в немецкой армии в составе «Русского охранного корпуса», с того же времени воюет в Югославии, в 1944 году прикрывал отход частей Вермахта из Греции, с февраля 1945 года в составе «Русской освободительной армии», в мае 1945 года передан Советским властям, как военный преступник отправлен в специальное поселение №143 около села Егозово Кемеровской области. Пробыл там до 12 ноября 1949 года. В ночь с 11 на 12 ноября, убив рядового МГБ СССР Родионова С.В., совершил побег, после чего исчез в неизвестном направлении. Преступник вооружен пистолетом «Наган», украденным у убитого, опасен.
–Вот это рыбу вы поймали! – радостно сказал Ошкин, немного убрав с лица мрак. – Это точно он?
-Лицо и все приметы сходятся – ответил Горенштейн.
-Тогда звони в Новосибирск, пусть присылают своего человека. Но если ты ошибся, то все проблемы на тебя ложатся.
-Я не ошибся, товарищ подполковник.
-Верю, поэтому и говорю: звони.
Летов почесал затылок. Ему казалось, что он уже видел этого беглеца, но мрачные мысли о том, что у него на глазах погиб бывалый мент и был ранен совсем молодой паренек, не давали мыслям развернуться с прежней силой. Когда Горенштейн вышел из кабинета, направившись в лабораторию, Летов подошел к старому стулу, на который Горенштейн бросил личное дело беглеца, взглянул на его фотокарточку и ужаснулся.
«Твою мать!» – прокричал Летов, положив фотокарточку обратно и бросившись в камеру.
Лихунова уже отмыли, забинтовали голову, посадив в КПЗ. Он сидел на нарах, опустив голову на руки, размышляя о том, что это конец. Убийства милиционеров ему не простят, а, значит и дороги до заветной Литвы не видать. Можно попытаться сбежать, но подходящего момента пока нет. Может при перевозке в город получится?..
Летов подбежал к двери камеры, показал охраннику свою ксиву и ворвался во внутрь. Лихунов поднял голову и усмехнулся своим распухшим и беззубым ртом.
Это лицо… это жуткое лицо – оно будто врезалось в память Летова, как и испуганные лица убитых им австрийцев. Правда, это лицо сильно изменилось с тех пор: грязь и засохшая кровь покрыла веснушки, которые были заметны на чистых участках его избитых щек, такой же злобный, ненавидящий все и всех взгляд абсолютно черных глаз, которые слезились от пыли, такие же черные и грязные волосы, и те небольшие шрамы на щеках, которые покрывали веснушки, а их в свою очередь покрывала толстая корка крови с прилипшей к ней пылью.
Я, я знаю кто ты – начал Летов, – уже закипая от ненависти. Я тебя помню, выродок. Дулаг №191, под Воронежем, октябрь 1942-го. Ты у нас на глазах людей расстреливал, прямо в затылок. Ты улыбался и им мозги вышибал, а потом нас заставлял их закапывать. Я тебя не забыл, шваль.
Лихунов усмехнулся и ответил: «Память, я смотрю, тебя не подвела. А вот мозги то подвели, видно, что у тебя шарабан уже не работает.
Летов зарычал, как тогда, в Вене, набросился на Лихунова, повалив его с нар и принявшись избивать со всей силы. Лихунов, поняв, что уже терять нечего, ударил в ответ, после чего перевернул Летова на спину и принялся душить, пока их не разняли ворвавшиеся в камеру конвойные. Лихунов получил еще пару пинков, а рычащего и орущего что-то невнятное Летова вдвоем вытащили из камеры.
Упав на холодный пол коридора, Летов завыл, как пес и согнулся словно лист бумаги. Картины войны, расстрел, сгребание мозгов в яму, лицо Лехи, его труп – все это крутилось в его голове, как волчок.
Когда Горенштейн с Ошкиным буквально прибежали к камере, конвойные уже стерли с сапог кровь, а Летов сидел на скамейке, куря папиросу трясущимися руками.
«Сергун, что с тобой?» – спросил Горенштейн, положив руку на плечо Летова.
Я знаю его – трясущимся голосом ответил Летов. – Я знаю этого нелюдя! Он у нас в лагере людей расстреливал, а я их закапывал. Я видел, как он мозги вышибал в упор, и улыбался при этом.
Ошкин и Горенштейн переглянулись и спросили в один голос: «Ты уверен?»
-Д…да, я не мог перепутать его хлебало. Я его навсегда запомню.
Втроем они зашли в камеру. Лихунов лежал на нарах, на полу была лужа крови.
–Встань, тварь – монотонно сказал Горенштейн. – Конвойные, в допросную камеру его.
