-А представь какого мне? Я постоянно живу с мыслью, что убил невинных людей? Тех, кто мог сейчас жить и быть счастливым, а по моей вине лежит где-нибудь в мелкой могилке под Веной.
Горенштейн лишь покашлял, вспомнив тот случай с пленным немцем, выбросил окурок и пошел к машине.
…Летов, Скрябин и Горенштейн мерными шагами вошли в библиотеку. Девушки с интересом посмотрели на молодого милиционера и двух довольно привлекательных мужчин. Летов сразу заметил, что под красным томиком со стихами Маяковского стерта пыль и не видно нового слоя, поэтому достал его и показал Горенштейну вырванное четверостишье.
«Скрябин, оформляй изъятие книги» – громко сказал Горенштейн.
Уже закопошившиеся бабушки вскочили со своих мест и побежали к милиционерам.
Горенштейн расстегнул ворот рубахи и, мрачно взглянув на работниц библиотеки, сказал: «Приветствую, гражданочки. Мы из милиции. Скажите, сегодня, часов так в 11:30-12 были тут какие-нибудь новые или подозрительные лица?»
Бабушки переглянулись между собой, но тут вышла та молодая работница, которая испуганно все рассказала Горенштейну про грязного человека, от которого сильно пахло и который грубо ей что-то сказал. Теперь в голове Летова прорисовалась вполне ясная картина.
Машина уже ехала обратно в отделение. Книга лежала в бумажном пакете, Горенштейн теребил кепку, а Летов стеклянными глазами смотрел в мокрое окно. Когда он работал, то мрачные мысли и воспоминания уходили, но как только выдавалась свободная минутка он вновь опускался в состояние беспробудного мрака. Вот и теперь, очередные воспоминания.
Что интересно, Летову довольно часто вспоминался Выборг. В принципе, штурм этого города не был таким уж жестоким – финны побежали сами после пары часов боя. Однако сам город был неимоверно красивым и запоминающимся. К тому же Летову почему-то запомнился тот светлый вечер 20 июня 1944 года, когда он с лейтенантскими погонами, чистыми сапогами, новыми галифе и гимнастеркой, утяжеленной всеми своими наградами, шел по улице к Выборгскому замку, на башне которого уже развивалось алое знамя. Немного обшарпанная белая башня была вся в золотых лучах, в них же был и сам Летов, и Выборг. Казалось, что золото залило город. Замок, улица, старший лейтенант РККА, его награды – все были в ослепительном свете. Летов щурил глаза, свет бликами отлетал от наград, но он шел вперед, удивляясь такой солнечной погоде. Этот свет, эта победа, это счастье. Счастье быть живым, быть человеком, быть солдатом, быть счастливым… Счастье просто быть. Просто быть…
Летов открыл свои глаза и увидел этот мрачный, серый город. Он уже не жив, а полумертв. Он уже не человек, он преступник. Он уже не солдат, а непонятно кто с пометкой в паспорте: «выдан на основании ст. 38(39) Положения о паспортах». Он уже не счастливый, он гнилой. Его уже нет. Есть лишь какие-то его огрызки, которые тоже скоро сгниют и от него уже совсем ничего не останется.
А что потом?..
… «И кто это сделал, если не наш душегуб?» – спросил Ошкин, выпивая чай.
Горенштейн взглянул на Летова, который словно был не здесь, а где-то глубоко в себе.
–У тебя есть мысли, Сереж? – спросил Ошкин.
-Да, есть – монотонно, и не меняя своего каменного выражения лица ответил Летов. – Судя по его описанию, он похож на беглеца. Из лагеря, скорее всего – не важно. Беглец. Этот ваш лейтенант заметил его на улице, когда шел в магазин, у Скрябина показания есть. Беглец понял, что мент запомнил его лицо и опознает по ориентировке, поэтому и решил убрать, но, видимо слышал про нашего убийцу, да подделал убийство под его лад. Впрочем, жажда наживы и брезгливость не дали ему скопировать почерк нашего душегуба.
-Черт бы побрал – сказал Ошкин, – еще и беглеца нам не хватало!
Вдруг дверь открылась. На пороге стоял Кирвес, который попросил разрешения и сказал: «Товарищ Летов, я провел анализ того порошка, как вы выразились, что мы нашли на месте преступления. Это утрамбованная кирпичная пыль. В большом количестве. Судя по всему, она попала в сапог убийцы и тот случайно ударился им о стену, когда собирал еду со стола».
-А если это Дворовый? – спросил Летов.
-Он бы никогда не ходил по квартире в сапогах.
-А, точно, он же у вас порядочным был.
-И еще, я снял отпечатки с бумаги: свежих нет. Судя по всему, вырывал эту бумажку профессионал и вырывал он ее в перчатках или обмотав пальцы чем-то.
Летов почесал в затылке, немного подумал, а потом вскочил и воскликнул: «Черт! Я понял! Товарищи, смотрите! Если это беглец, то ему надо же где-то ошиваться. А лучшее место – это заброшенные здания, в них кирпич то и сыпется сильно. Вот он и набрал там кирпичной пыли в подошву, да оставил ее в доме убитого, долбанувшись о стенку. Наверняка, он еще в этом заброшенном доме. Есть ли тут в районе заброшенные кирпичные строения?»
Ошкин сразу, машинально ответил: «Два. На Физкультурной и около паровозоремонтного в леске».
Горенштейн же тоже вскочил со стула и добавил: «Та, что у паровозоремонтного, рядом с домом лейтенанта. Минут тридцать ходьбы».
