В кармане приглушённо играет телефон — музыка очень часто сопровождает наши внезапные поездки. Усаги стягивает куртку и начинает танцевать. Я по началу против такого, но вскоре и песня, и Усако затягивают меня, и мы пляшем словно сумасшедшие под этим дождём. Босиком, куртки откинуты в стороны, в промокшей насквозь одежде — но чертовски счастливые и довольные. Наши разгорячённые тела, излучающие жар, что перекрывает холод воды, соприкасаются в танце. Близко, слишком близко — и это сносит крышу. Мы страстно целуемся, когда эмоции переходят все грани дозволенного, а сердце просто не может вынести безграничной любви.
Нас можно назвать сумасшедшими — да, пожалуй. Но это не имеет абсолютно никакого значения, когда мы вместе. Мы любим, любимы и безумно счастливы.
Дождь вскоре заканчивается, солнце наконец занимает своё законное место на небосводе. А мы занимаемся любовью на промокших куртках и нам абсолютно нет никакого дела до окружающего мира. Купаясь в солнечных лучах, объятьях и поцелуях друг друга, мы понимаем, что большего — нам и не нужно. Только быть вместе, вот так вот, рядом. И растворяться в нашей любви и страсти.
Да, возможно, мы и впрямь сошли с ума. Но после последней битвы мы больше не можем существовать отдельно друг от друга. Только так: сердце к сердцу, глаза в глаза. Когда дыхание и мысли одни на двоих, а перед взором — только образ любимого человека. И никого другого.
Называйте нас как хотите.
Но мы счастливы и любимы, хоть и чуточку сходим с ума.
Комментарий к Сумасшедшие
По традиции: в мой День рождения черканула вам и себе подарочек :^D
========== У каждого свои «тараканы» ==========
— Как твои дела? — Усаги улыбается уголками губ, придерживая плечом телефонную трубку. Одновременно она красит ногти на левой ноге, однако это ничуть не мешает ей разговаривать с самым дорогим её сердцу человеком. Приятный мужской голос на другом конце провода завораживает её:
— Сейчас гораздо лучше. Вот, пока температуры нет, решил почитать чего-нибудь.
— Ты только не перетруждайся, — она говорит обеспокоенно, но в то же время ласково: знает, что если Мамору что-нибудь пришло в голову, он не откинет это в сторону и обязательно выполнит.
Если честно, Усаги уже давным-давно была бы там, с ним, в его квартире. И наставительно поучала, отбирая книгу, что нужно побольше отдыхать. А то уж совсем заработался. Однако Мамору пару дней назад подцепил заразную болячку, и, сговорившись с мамой Усаги, не пускал свою девушку на квадратные метры родной квартиры. Он не хотел бы, чтобы Усаги заразилась — лишний повод не ходить в школу, конечно! Зная это, Мамору и рассказал обо всём миссис Цукино. Он был бы жутко рад, будь Усаги рядом с ним, но… Мамору в первую очередь думал об Усаги и её здоровье. О себе — это уже в последнюю очередь.
— Но я же всё равно волнуюсь, — Усаги, закончив наводить марафет, откладывает баночку с лаком в сторону и плюхается назад себя на спину, беря телефон в руку. — Зачем ты рассказал моей маме?
На том конце провода хрипло смеются:
— Ты спрашиваешь меня об этом уже в который раз, крольчонок. Ты же знаешь, почему.
— Я знаю, — недовольно надувает губки Усаги. — Знаю. Но всё же… Почему?
— Потому что, — Мамору хмыкает, Усаги фыркает вместе с ним, и вот — они уже через секунду оба смеются. Правда, Мамору под конец заходится в кашле. Терпеливо подождав некоторое время, пока приступ прекратится, Усаги вздыхает и качает головой:
— Я должна быть рядом. Тебе плохо, я же чувствую. И не смей говорить, что температура спала. Ты наверняка чувствуешь слабость.
Мамору говорит приглушённо, но в его голосе слышатся стальные нотки:
— Даже не думай приходить. Я скоро поправлюсь.
— Все вы так говорите, — Усаги садится, опираясь свободной рукой о постель, — а потом чуть ли не умираете. Ты прямо как папа. Один в один.
— Ну, не сердись, Оданго, — даже лишь по одному тону она понимает, что он улыбается. Может быть, даже снисходительно, да и это прозвище старое вновь выползло… Но Усаги не хочется злиться или кричать. Не потому, что Мамору болен и лишний шум для него вреден. А просто лишь из-за того, что сердцем она понимает, что он сам безумно за неё переживает, оставляя одну на такое довольно длительное время. Но сам захотел. Ну, ничего. Ещё немного потерпеть осталось.
— Я не сержусь, родной мой, — вздыхает Усаги и ложится на бок, подпирая голову ладонью. Удобнее перехватывает трубку и наставительно продолжает: — Только даже не думай делать чего-нибудь такого, от чего тебе может стать хуже?
Мамору не выдерживает и громко хрипловато хохочет:
— Скажи, пожалуйста, и чем это я могу таким заниматься, что мне может стать плохо? Камни ворочать, что ли? — в трубке что-то шелестит и падает. Весело обругав упавшую книгу, Мамору шуршит пледом — да, кажется, это он самый — и снова возвращается к разговору: — Или ты думаешь, я тут стадо быков тренирую?
— А кто тебя знает, — невозмутимо откликается Усаги, терпеливо ожидая, пока он там устроится поудобнее. — У тебя коллекция очень обширная. Мало ли куда захочешь, чтобы она «переехала».
