– Я бы тоже, наверное, не смог. И слава богу, что мне не нужно стоять на такой грани. Меня сейчас больше интересует – как ты разгребёшь все последствия для себя? Я не про Егора, – уточнил он, – я про Марченко. Ведь она обязательно расскажет, что ты была в курсе. Нельзя придумать, что она будто была у тебя в разработке?
– Ты слишком много смотришь фильмов про ментов, Макс, – усмехнулась Кира. – Какая разработка? Она что, губернатор?
– А тогда как быть?
Она положила ему руку на волосы, легонько провела по ним пальцами.
– Не думай об этом. Я в своём ведомстве сумею всё уладить. По крайней мере, мне так кажется. Может, конечно, я ошибаюсь – но и тогда санкции будут не очень серьёзными. Подумаешь, уволят.
Она развела руками, показывая, что не сильно от этого расстроится. Потом Кира подняла с дивана книгу, ещё раз посмотрела на её название и сказала:
– И ведь всё из-за этого…
– Из-за книги?
– Из-за того, что у меня было много времени подумать, пока ты на дежурствах уходил по делам и оставлял меня здесь одну, – объяснила Кира. В её голосе не было ни единой нотки претензии. Она просто констатировала факт, не более. – Я много чего нафантазировала здесь, под одеялом. Как мы гуляем с тобой по набережной, ходим в кино, едем куда-то на машине на море, держимся за руки, летим в отпуск в Тайланд… Я всю жизнь с тобой уже наперёд распланировала. Сейчас я кажусь себе леди Макбет – только я не ребёнка убить хотела, а собственного мужа. А в мечтах всё у меня складывалось идеально – ты, я, солнце, море. Семья, любовь… Но что-то постоянно мешало. Что-то зудело, как комар над ухом, и подтачивало эту идиллию.
Она ещё раз показала Максиму обложку книги.
– Понимаешь, есть любовь и всё, что с ней связано. Любовь – это огонь, это пожар. Я тебе сейчас как женщина это рассказываю – у меня именно так. И я в этом огне горю – прямо сейчас, здесь, перед тобой.
Она продолжала смотреть на него сверху вниз, касаясь ладонью его щеки. Добровольский и не пытался встать, заворожённо слушая. Она вновь становилась той женщиной, которую он помнил, – её глаза сияли, распущенные волосы закрывали часть лица, но она не обращала на это внимания.
– К этой любви постоянно примешивалось ещё одно чувство. Всего одно. Оно было адресовано не тебе! – но оно отравило мне всю душу. Это чувство – жалость. – Она постучала по книге пальцем. – Жалость оказалась токсичным компонентом. В её присутствии самые сильные чувства покрываются сажей и гаснут. Она вытесняет собой всё, заполняет каждую щёлочку, любое свободное пространство, настолько она сильна в этом.
– Тебе стало жалко Егора? – спросил Максим. Кира кивнула и бросила книгу на диван.
– Моя жизнь полна жалости уже много лет, – грустно ответила она. – Я из жалости живу с ним, из жалости ухаживаю, из жалости не ухожу. Я придумала себе высшее предназначение, потому что так легче жить, но где-то внутри я всё время чего-то ждала. Попав сюда, я поняла, чего именно. Ты сумел это сделать, Макс. Сумел разбудить во мне настоящую любовь. Я вспыхнула. Но жалости было слишком много.
– Токсичный компонент, – прошептал Добровольский.
– Да. И Егор тоже это понимает.
– Что именно?
– Что я не смогу. – Она отступила на шаг. – Я не смогу быть с тобой, Максим.
Добровольский вдруг увидел, как в палате сейчас с каменным лицом читает свою книгу Егор. Читает и ждёт, когда его жена вернётся и принесёт с собой очередную порцию жалости.
– Ты думаешь, он готов простить? Готов смириться, закрыть глаза на измену?
Кира поднесла палец к губам, а потом кивнула. С каждым шагом она отходила всё дальше и дальше. Максим провожал её взглядом, не веря в происходящее.
– Помнишь, ты назвал мне фамилию своего предшественника – Платонов? – спросила вдруг Кира, уже стоя в дверях. – Сказал, что здесь какая-то тайна, про него вспоминают с неохотой, причина увольнения – тайна, покрытая мраком.
– Конечно, помню, – кивнул Максим.
– Я попросила поднять материалы по истории со взрывом. Там была женщина – Полина Аркадьевна Кравец. Она пострадала при взрыве, лишилась левой руки и половины лица, после чего перенесла несколько сложных операций. Платонов, если я правильно поняла, был с ней в тех же отношениях, что и мы с тобой – только они оба были врачи и оба свободны. Через три месяца после всех этих событий Платонов сделал Полине официальное предложение, а ещё через несколько дней после того, как она согласилась, Кравец решила покончить с собой, приняв огромную дозу таблеток и оставив записку: «Виктор, прости, слишком много жалости вокруг. Больше, чем любви. Это убивает меня». Я видела фотографию записки, она в материалах есть. Красивый почерк, каждая буква словно нарисована. Представляю, сколько людей вокруг пытались проявить своё участие, заботу, жалость, внимание, сколько сочувствующих взглядов ловила она на себе… Может, я бы тоже… Хотя, наверное, вряд ли. Как видишь, мне что-то подобное не по плечу.
– И чем кончилось с Полиной? – промолвил Максим, ожидая услышать слова о том, что она умерла.
