– Как часто бывает в таких случаях, что-то пошло не так, – ответила Кира. – Её нашли раньше, чем она погибла. Реанимация, токсикология, реабилитация. Платонов выходил её, после чего сразу уволился и вместе с ней уехал. И никто не знает, где они сейчас. Вообще никто. То есть я могу, конечно, их найти по своим каналам – но зачем, если люди этого не хотят?
Добровольский не ожидал услышать такое от Киры. Он попытался что-то сказать, но слова будто перемешались в его голове в невообразимую кашу.
– Теперь ты понимаешь, что такое жалость, Макс, – уже из коридора говорила Кира. – Она убивает. Или человека, или любовь к человеку. Прощай.
Замок щёлкнул, отделяя прошлую жизнь Максима, в которой была Кира, от той, в которой её никогда больше не будет.
Добровольский, совершенно опустошённый, не в силах подняться, сидел и смотрел на лежащую перед ним книгу.
– «Токсичные компоненты пожаров», – в который уже раз вслух прочитал он название. – Нет, не может быть, – не хотел он соглашаться со сказанным Кирой, с тем, что она ушла и больше никогда не вернётся. – Бред какой-то.
Он встал и открыл дверь в коридор. Никого. Все палаты закрыты. Чего он ожидал? Увидеть её на стульчике возле ординаторской? Обнять за плечи, поцеловать, пожалеть?
При слове «пожалеть» в голове прозвучал голос Киры: «Жалость – токсичный компонент». Максим был уверен, что ещё долго будет слышать эти слова и примерять их на всех окружающих людей и пациентов. На Клушина, не пожалевшего мать, на Клавдию, не скрывшую облегчения от смерти отца, на Евгению Петровну, оставшуюся ради сына-наркомана в отделении, на тётку Новикова. На Лазарева, не сдержавшего слёз, на Кириллова, выносящего завёрнутых в простыни детей, на себя…
В кармане зажужжал телефон.
– Ты в полицию сообщил? – спросил Небельский.
– Нет ещё, – вспомнив, что надо дать телефонограмму, ответил Максим.
– Не забудь. Слушай, а кто у тебя в форме был? Дама какая-то при погонах.
– Это жена одного пациента. Капитан из Следственного комитета. Только с работы вернулась. Она вообще поздно приходит, – соврал Максим.
– Ясно, – сказал Костя и нажал «отбой».
Решение выписать Ворошилова пришло как-то само собой. Он понял, что ничего страшного с его ранами уже не произойдёт, пару перевязок он может сделать и дома, а вот видеть ещё несколько дней Киру здесь, в отделении, он больше не хотел. Это тоже была своеобразная форма жалости – только к себе самому.
Ближе к обеду, совершенно не торопясь, наряд полиции прибыл для того, чтобы поговорить с Марченко. Максим показал им, где реанимация, и увидел, как Кира выкатила мужа в кресле в коридор. На коленях у Егора стояла большая сумка. Сама Кира в руке держала чехол с офицерской формой.
Добровольский хотел быстро зайти в ординаторскую, но потом решил выдержать всё до конца и проводить их. Кира молча, не глядя на Максима, прокатила кресло мимо, но Егор тронул её за руку и тихо сказал:
– Дорогая, отнеси вещи в машину, а потом приходи за мной.
Кира молча согласилась, взяла сумку, которая явно была для неё тяжела, и вышла на улицу. Егор поднял взгляд и промолвил:
– Максим Петрович, вы прекрасный хирург – я тому живой пример. Спасибо вам за вашу работу. – Добровольский коротко кивнул, чувствуя, как пульс ускоряется до запредельных значений. – Что же касается другой стороны… Той, где есть Кира… Надеюсь, вы понимаете, что такое «каникулы»?
– В каком смысле? – не сообразил Максим.
– Она со мной вот с таким, – он показал на себя, на свои неподвижные ноги, – уже восемь лет. Даже скоро девять. И она, безусловно, устала. Ей были нужны каникулы. Так понятнее?
– Ах, в этом смысле, – сделав вид, что его это совсем не цепляет, ответил Добровольский. – Каникулы. Как же, как же.
– Очень хорошо, что вы не отнеслись к этому со всей серьёзностью – Егор, сам того не замечая, перешёл на менторский тон, разговаривая с Максимом, как со школьником. – И главное – замечательно, что я сам не отнёсся к этому так же.
Добровольский просто кивал, не зная, как ему реагировать.
– Кире тяжело со мной, – продолжал Егор. – И я это отлично вижу, понимаю и готов к разным, даже таким экзотическим способам её отдыха. Меня в некоторой степени пугало то, что она целых восемь лет настолько предана мне. Но теперь всё в порядке – Кирюша оказалась живым человеком со свойственными нам всем слабостями. Каникулы, которые она устроила себе, пошли ей на пользу.
Максим так скрипнул зубами, что почувствовал во рту кровь – но сдержался и ничего не ответил.
– К сожалению, я вижу, что для вас это не пройдёт бесследно, – усмехнулся Егор. – Вам больно. Вам очень больно. Вы всё-таки преувеличили значимость происходящего между вами. Могу представить, насколько Кира была убедительна. Она, похоже, и сама искренне верила во всё, что говорила и делала.
Тем временем Кира вернулась, встала рядом с креслом и слушала, не пытаясь прервать мужа. Она просто смотрела куда-то в сторону, стараясь казаться незаметной.
