– Конечно, – подтвердила Кира. – Никакие куртки она им покупать не собиралась. Перевели ей в соцсетях почти десять тысяч. Пацанам наврала, что сбор денег оказался делом незаконным, что за ними могут прийти в любую минуту, потому что главный врач в полицию об этом сообщила. А потом дала двести рублей на такси и помогла сбежать. Мальчики были доверчивыми и хулиганистыми, полицию на дух не переносили, поэтому дважды их заставлять не пришлось.
– Марченко тебе сама рассказала?
– Да. В какой-то момент она решила, что меня бояться уже не стоит. Что мы – вроде как подруги.
– А когда ты запретила мне с Марченко общаться – ты уже знала про героин? – вспомнил их разговор Максим.
– Знала. Но она, конечно, не виновата в смерти Новикова ни прямо, ни косвенно. Это я уже от себя добавила, чтобы ты к ней с расспросами не лез, мог ведь спугнуть, – сказала Кира. – А в законах она соображает, уж поверь, я с ней много общалась. И могу сказать со всей ответственностью – чем больше я с ней говорила, тем больше меня затягивало. Я вдруг поняла, что смотрю на людей так же, как и она. Оцениваю их по социальной значимости. У вас же в отделении людей с интеллектом и документами за год еле-еле треть наберётся, остальные – бомжи, алкоголики, наркоманы. И она мне пальцем на них показывает и говорит: «Вот этот… И вот этот… Носит же их земля…» Мне бы на неё саму посмотреть тогда, чтобы понять… Но она, Макс, была единственной, о ком мне вообще не пришло в голову добыть хоть какую-то информацию. Я словно под гипнозом была – слушала её и головой кивала.
Максим вспомнил, как Люба приносила на дежурства конфеты и печенье, которые он брал хоть и с оглядкой на её заболевание – но ведь брал. И как Клушин проникся ею – нашлись общие темы, забота… А она, оказывается, просто выбирала себе цель…
– И в итоге она выбрала Кутузова, – догадался Максим.
– Не то чтобы выбрала. Это была своеобразная учёба. Или демонстрация. Для меня.
– А почему именно он?
– Если честно – Люба просто побоялась, что Клушин проснётся. Причина более чем веская. Он парень молодой, хоть и с ожогами, да ещё в клинитроне этом вашем…
– Если раньше это были просто разговоры – то почему ты не сказала мне потом? – развернувшись всем телом, возмущённо посмотрел на нее Максим. – Ведь ясно, что она… Больная она, если так просто человеческой жизнью распоряжается!
– Не сказала – потому что к тому времени мной уже завладела идея, – прошептала Кира. – Просто Идея с большой буквы. Надеюсь, ты понимаешь, какая… И Марченко мне показала, что всё происходит быстро, безболезненно и максимально непонятно.
– Не ты ли недавно говорила мне о профессиональном выгорании врачей? Да ты как герой фильма «Брат» – всем рассказываешь, что писарем при штабе служишь, а потом из обреза в голову стреляешь. Это у вас, в Комитете, выгорание. Даже у аналитиков, как я посмотрю… И потом – ты же следователь, Кира. Как ты не сообразила, что всё это ненамного лучше того, что придумала Руднева со своим любовником? Если первая экспертиза официально выявит героин, то у нас в отделении вообще всех умерших начнут на наркотики тестировать.
Кира протянула к нему руку, коснулась пальцев, потом отпустила и показала на свою голову:
– Потому что здесь был только ты и очень убедительный голос наркоманки со сломанной челюстью. Меня – да и Марченко тоже – на какое-то время отрезвила, даже почти остановила смерть Никиты, но потом всё вернулось на круги своя. Она мне постоянно говорила: «Ты же видела, как всё просто… Я тебе помогу – по-женски, просто так…»
– Зачем ей это было надо? – не понимал Максим. – Ты ей не мать, не сестра. Ты ей никто. Да и Егор твой – ничуть не похож ни на Кутузова, ни на Клушина.
– Это, конечно, странно прозвучит, но у Любы нет никого, кто бы к ней по-человечески относился, – пояснила Кира. – Сестра от неё старается подальше держаться из-за вируса, друзей у Марченко нет. Тебя она боготворит как доктора, а меня – ценит как подругу, наверное. Как товарища по несчастью. В конце концов, именно она всё-таки меня в коридоре заметила… Когда я от тебя шла примерно в два часа ночи. Ей в туалет приспичило, а тут я дверь в ординаторскую закрываю. У меня сердце в пятки, а она мимо проходит и головой качает – мол, никому не скажу. И не упрекнула потом ни разу, не напомнила. Просто настойчивее стала в своих предложениях. А когда узнала, что ты выпишешь её в скором будущем – даже сама себе нагноение устроила, чтобы побыть со мной подольше и помочь…
– Я был уверен, что она домой боится идти, потому что ей угрожают… – задумчиво промолвил Максим.
