А потом Оля с мужем устроили замечательный пикник во дворе своего дома. Там же везде дома частные, и как-то все очень по-родственному. Например, нам сказали: «Идемте в домик Цветаевой?». И мы спокойно зашли внутрь, познакомились с теми, кто живет сейчас там, где Марина Ивановна проводила свое детство. И в доме у Паустовского тоже побывали, и тоже чудесно пообщались с нынешними владельцами. Какие там дворы! Ах, какие там дворы? Яблоки, яблоки, яблоки, ветви, свисающие аж до земли. И вот именно в таком дворе у замечательных Оли и ее умницы мужа мы продолжили общение с Рейном, с Поповым. А Борис Мессерер подарил мне свой только что вышедший новый альбом и такие слова написал замечательные.
Во второй раз в Тарусу я приехала уже с Захаркой, когда там открывался памятник Ахмадулиной. Снова Оля позвала. Теперь в Тарусе на набережной недалеко от Марины Ивановны стоит и Белла Ахатовна. Снова был вечер памяти, Валя сочинил стихи о Белле. Снова мы встретились с Мессерером. А после, в одном из домиков местные жители устроили настоящий домашний спектакль. А кто такие местные жители? Как всегда в Тарусе — художники, актеры, поэты. И взрослые, и дети играли, пели, звучал Моцарт, яблоки падали на теплую землю, а после спектакля нас всех угощали яблочными пирогами.
Вот так Оля подарила мне Тарусу, которая навсегда невидимыми нитями связалась в душе моей и с детством, и с обожаемым Серебряным веком.
<p id="bookmark49"><strong>ЧАРЛИ ЧАПЛИН</strong></p>Я видела живого Чарли Чаплина. Это случилось в 72-м году, на закрытии Венецианского кинофестиваля в театре «Ла Фениче», который, увы, потом сгорел. Великолепный театр, великолепная сцена, невероятно праздничная атмосфера: фраки, смокинги, вечерние платья, бриллианты. (Вот интересно, в своем родном «высшем свете» всегда чувствую себя напряженно, неловко, и никогда — там, каким бы шикарным общество не было. На самых высоких приемах я абсолютно не ощущала скованности. Может потому, что за границей они не знали меня, и общались со мной по-другому. Думая, что я — такая же «звезда».)
И вот — Венецианский фестиваль, закрытие. В ложе, типа нашей театральной «директорской», сидит жена Чаплина — Уна. А вокруг нее — дети, дети, дети; самый маленький, лет девяти, стоит рядом с мамой — торжественный, в бабочке. Объявляется, что за все свое творчество Чарли Чаплин получает высшую награду фестиваля — «Золотого льва». И выходит на сцену Чаплин. Уже очень старенький… маленький… с тросточкой… А за ним идет негр в ливрее — то, что называется «boy». Большой, стройный, лет тридцати пяти человек — не мальчик и не старик. Но идет так, будто он — отец Чаплина, а Чарли — маленький ребенок. И это надо еще не показывать для всей публики, потому что Чарли Чаплин — это Чарли Чаплин, а он просто его «boy». Такое вот «зерно роли» у него. И вот он идет сзади, ничего не делает, но так понятно вдруг становится, что стоит тому оступиться, или пошатнуться, — все будет в порядке: «boy» не даст ему упасть. (Гениальная «поддержка» — вот как бы это сделать в театре также тонко?!)
