И вот, мы обнялись, а он вдруг, как гаркнет — . «Мотор!» Меня это просто вышибло! Я забыла, как зовут героя. Сейчас-то у меня внук Захар, но тогда это имя было не очень распространённым. Думаю: «Как же его зовут-то? Семен? Нет, не Семен, как-то по-другому…». А я же по имени должна его назвать, это ведь — знак! И вот продолжаю крепко сжимать Матвеева в объятьях, потому что не знаю, как моего «любимого» зовут. Пленку на пробах всегда берегли, и я с ужасом понимаю: «Сейчас назову неправильно, он будет на меня кричать, что заново надо снимать, пленку зря израсходовала, Боже мой!» И чем дольше не могу вспомнить имени, тем крепче прижимаю Матвеева к себе. Наконец чувствую, что он уже как — то плечами поводит, мол, давай открывай рот, хватит обниматься. Я выпаливаю: «Захар!» и… попадаю! Когда мы друг друга наконец отпустили, то оба были абсолютно взмокшие. Я просто за секунду от ужаса вспотела, когда забыла имя, а ему, видно, жарко было в объятиях-то. На пленке мы страстно обнимаемся и отваливаемся друг от друга красные, потные. Художественный совет, когда принимал пробы, наверное, расценил эту нашу красноту и потливость как безумную страсть. В общем, пробу я прошла.
И через некоторое время мы поехали на съемки под Обнинск. А Матвеев такой артист — наотмашь, благо и роли у него все, кроме Нехлюдова, были для этого подходящие. То ли он считал, что простых людей надо именно так играть, то ли характер себе такой избрал, но и от меня требовал того же. А я другая. Из его «наотмашь» ничего у меня не рождалось. И, даже какие-то трения у нас были, непонимания по этому поводу. Просила: «Давайте я по-другому попробую». Но, наконец начали снимать сцену где Маня выгоняет Захара: «Уходи! Опостылел ты мне!» И он уходит, а Маня рвется вслед за ним с истошным криком «Захар!» Братья держат ее за руки, а она кричит. И вот эти самые «братья» держат меня крепко-прекрепко, а я всем своим существом воплю «Захар! Да пустите же вы! Люблю я его, окаянного!» Как Матвеев был доволен: наконец-то и у меня получилось — наотмашь.
Помню его всегда улыбчивым. Он как играл, так и жил — широко. Однажды зимой в Обнинске, когда съемочная группа продрогла до костей, Евгений Семенович в ресторане гостиницы, где мы жили, накрыл стол и всех накормил-напоил. Вот любил он это — широту жеста.
Была в фильме постельная сцена. Снимали ее несколько дней. Лежу я очередной раз в этой постели. Подушки огромные, перины какие-то немыслимые, одеяло пуховое, «юпитеры» горят. Жарко невероятно, а Матвеева опять нет и нет, нет и нет. Наконец появился! Подходит ко мне, и я вдруг вижу, что он в ватных штанах. Сверху рубашка исподняя. В 30-е годы в деревне голыми не спали. А внизу — вот эти штаны. И лезет он в таком виде ко мне в постель, а я думаю про себя: «Милый мой, ты же сейчас взопреешь как незнамо кто!» Ну, сыграли мы сцену. «Стоп камера! Снято!». Много времени прошло, прежде чем я его спросила:
— Евгений Семенович, ну почему все-таки в ватных штанах?
И он мне на полном серьезе:
— Техника безопасности.
Матвеев иногда без улыбки выдавал такие смешные вещи, что создавалось впечатление — он даже сам не понимает, что в этом есть юмор.
После «Любови земной» мне немедленно приписали роман с Евгением Семеновичем. Конечно, ничего подобного не было! Я знала его жену, бывала у них дома, однажды он мне рассказал, как влюбился. Сначала он влюбился даже не в нее, а в ее голос. В Новосибирском театре, где он тогда работал, шла «Бесприданница». И вот — сцена, в которой Лариса поет. Матвеев рассказывал: «Вдруг, я слышу голос небесной красоты и чистоты… за кулисами. И в этот голося влюбился абсолютно. А потом и в Лиду. Так она стала моей женой». Некоторое время Лидия Алексеевна пела еще в хоре Большого театра, а дальше посвятила всю свою жизнь мужу — просто жила для него. И это была настоящая любовь — земная и небесная.
Народный артист СССР Евгений Семенович Матвеев был не просто очень советским человеком, но искренне верил во все. Какие-то посты занимал, партийный, идейный, Бог знает, что еще. И меня это в нем немножко, скажем так, настораживало. Собственно, фильмы «Любовь земная» и «Судьба» — вполне себе советские. Там и война, и парторганизации, и подвиги всякие, словом — «соцреализм». Да, эстетические и, скажем так, мировоззренческие претензии у меня к этим фильмам есть. Но моя-то линия была абсолютно любовной. Маня не состояла ни в подполье, ни в партии, не подрывала заводы. Она только любила. Я, правда, считала, что не надо было деревенской женщине так уж откровенно ресницы малевать, но у Матвеева же все должно было быть красиво!
Однажды мы оказались на фестивале в Каире. Эльдар Шенгелая, Матвеев и я — втроем. То ли отношения у СССР с Египтом тогда были не очень, то ли просто нас не хотели, но встретили нас, мягко говоря, холодно.