Папа был книгочей, книголюб. Еще в детстве полюбил приложение к журналу «Нива» и, наверное, с тех пор развилась у папы эта страсть к книгам, к библиотеке. Уже в Куйбышеве в нашей небольшой зале умещались целых два шкафа, а в них книги — в несколько рядов. В книжных магазинах папу знали все продавцы, оставляли ему новинки. Еще он всегда выписывал толстые журналы и никогда не запрещал давать кому-нибудь почитать книжку. Только просил, чтобы приносили обратно, и чтобы аккуратно обращались. Сам он не просто аккуратно обращался с книгами и журналами, а освоил дело переплетчика и совершенно потрясающе переплетал все самое интересное из старых журналов.
А мама ворчала на него иногда: «Опять кИнИги принес. Опять кИнИги? Все деньги на кИнИги тратишь!». Она выучилась читать в Куйбышеве. Сама. Выучилась, и первое, что прочла — огромную автобиографическую трилогию С.Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука», потому что ей это было близко. И душевно, и географически. Вот ее родная Алексеевка, а через пять километров — Аксакова. Ей так понравилось читать! А меня она научила читать по-старославянски. Она же в хоре пела с листа, и я прямо читала целые книги. Сейчас забыла. Так, узнаю иногда в церкви знакомые фразы.
Мама была строгая, и даже в конце школы у меня возникло какое-то отчуждение — бесконечные нотации, нотации, нотации. Помню, бывало, когда я ни с того, ни с сего (ну, взросление такое) начинала плакать. Папа говорил: «Все, отойдите, отойдите. Выпей брому». Понимал меня.
Я обожала папу, как и веемы. Но однажды, уже в общежитии ГИТИСа, получила от него письмо: «Вот вы все говорите «папа-папа»! А без маминой поддержки и помощи ничего бы не было! Ни библиотеки, ни меня, ни вас!». И мне стало так стыдно! Он ощущал себя состоявшимся человеком, личностью, именно благодаря ей.
А еще у мамы была чудная улыбка. Очень хорошая улыбка. Сразу освещающая лицо.
В фильме «Доживем до понедельника» моя «одноклассница» говорила: «А разве быть матерью — это не труд?». Еще какой труд!
<p id="bookmark25">«ДВОРЯНСТВО ОТ ИСКУССТВА»</p>Тате девяносто. Нет. Это не про нее. Татьяне Ильиничне Сельвинской, потрясающему художнику театра, педагогу и живописцу, дочке знаменитого поэта Ильи Сельвинского, — ей 90?! Да, наверное, по паспорту. Но она же и есть Тата. Для своих. И я горжусь, что тоже — своя.
Тата — это снова подарок мне от Миши Левитина. Они вместе работали в Москве, в Челябинске, в Риге. Он привел меня к ней домой, и я была принята сразу, безоговорочно!
