После премьеры было обсуждение спектакля в ВТО. Еще в старом здании на улице Горького, на пятом этаже. О «Вдовьем пароходе» говорили зрители, человек сто, а мы сидели и слушали. Тогда я получила, пожалуй, самый большой комплимент за всю свою актерскую жизнь. Встала простая такая тетка и как-то даже раздраженно сказала: «Нельзя позволять так играть Остроумовой! Она рвет сердце!». Спасибо ей большое. Даже визуально помню эту женщину.
Художественный совет театра «Вдовий пароход» не принял. Мол, чернуха, клевета на русский народ! Но, тем не менее, директор театра — Лев Федорович Лосев и художественный руководитель — Павел Осипович Хомский спектакль выпустили. И это был поступок!
Прошло время. Умерла Элла Бруновская, ушла во МХАТ Наташа Тенякова. На Элину роль ввели кого-то, на Наташину роль ввели кого-то… И вроде все то же, да не то. Я чувствовала, что наш «Вдовий пароход» накренился. Сказала об этом девчонкам. Была совершенно спокойна, когда его снимали. Все вокруг спрашивали: «Почему ты не идешь к директору? Нельзя отдавать такой спектакль!». А у меня внутри было чувство, что я это сыграла. Я сделала это и можно идти куда-то дальше.
Гета ничего больше не поставила в театре Моссовета. Однажды звала меня поработать к себе в МТЮЗ, но тогда я была занята — снималась где-то, сроки не позволяли. И очень теперь жалею. Я бы к Яновской пошла на любую роль, самую маленькую! Это абсолютное счастье — встретить своего режиссера. Настоящего! И такой режиссер у меня был.
Никогда я не ездила в командировки от Бюро кинопропаганды. Полагалось сдать им программу концерта — сдала. А ездить — не ездила. Отнекивалась всячески.
И вдруг звонят из бюро этого — поедете в Оренбургскую область? Да, Господи, конечно! Там же Бугуруслан, Алексеевка — можно поклониться родным местам! Позвала театрального критика Володю Оре-нова — ведущим вечера. И мы поехали.
Не помню сейчас как все прошло в Бугуруслане, зато оттуда буквально приперли мы с Володей на себе в Москву дефицитные стиральные машины «Малютка». Выжимать белье все равно приходилось руками, но зато прокручивалось оно в «барабане»!
А вот Алексеевка врезалась в память навсегда! Там нас привезли в какой-то клуб-домишко. Тесный зальчик — простые лавки без спинок. Крохотная сцена. На ней стол, ничем не покрытый. Народу было не слишком много — в основном старушки.
Я села за этот стол, рассказываю что-то. Рассказываю, рассказываю… и вдруг одна бабушка с последнего — третьего (!) ряда громко так спрашивает: «Дочк, а дочк, а артистка-то когда будет?».
Артистка для них — ведь это что-то такое иное, неземное, а тут я по-простому за столом сижу, разговоры разговариваю…
Потом случилась похожая история. В Ижевске. Там нас попросили выступить в доме инвалидов и престарелых. Приезжаем. И опять я оделась попроще, без косметики, без маникюра — думаю: чего тут расфуфыриваться?!
Дом — такой советский, пахнущий старостью и бедой. Скромненький актовый зал. Сидят инвалиды, старушки ветхие, старички.
Я стою на сцене, рассказываю-рассказываю-рассказываю, а в финале, как положено: «Может быть, у вас вопросы есть?». Вдруг рука поднимается, и какой-то старичок, с претензией в голосе вопрошает:
— Скажите, пожалуйста, а почему у Вас маникюра нет? С таким посылом — че это вы нас не уважаете?!
Я говорю:
— Ой, извините, это потому, что стираю сама. Какие-то еще слова лепетала, извиняясь…
Но вот, что я тогда поняла: именно в такие скорбные, нищие места, как этот дом инвалидов и престарелых, надо расфуфыриваться! Потому что им нужна сказка! А тут приехала такая же, как они, обычная. Они в беспросветности своей выживают надеждой: «Где-то есть другая жизнь! Есть! Пусть не у нас, не с нами, но чудеса бывают!» И вдруг я выхожу на сцену, просто одетая, без маникюра… Не королева, в общем. И они видят: «Нет другой жизни, она всегда везде одинакова!». Я же им дверь захлопнула в мечту! А это неправильно! Надо, чтобы мечта всегда оставалась, чтобы хоть в дверную щелочку можно было на нее посмотреть. Полюбоваться…
Однажды мне пришлось заменить приму театра Левитина Любовь Полищук в спектакле «Здравствуйте господин Де Мопассан». Театр Левитина — это совершенно не тот театр, который мне близок, в котором я свободно живу и дышу. Но Люба неожиданно попала в больницу, и я, как жена, просто-таки, что называется, «легла на рельсы». А еще вернее — сама стала этими рельсами, чтобы поезд не остановился, чтобы спектакль шел. Я не знаю кто из нас двоих работал лучше. Это и не важно. Полищук — вся гротеск. Я — играла сердцем. Кажется, уже тогда я знала, что у Михаила Захаровича с Любой близкие отношения. Знала, но как-то простила, что ли. Я уже привыкла целиком отдавать себя ему. Растворяться в нем. Тем более, что сам Левитин постоянно внушал мне, что он режиссер, писатель, гений. И я так понимала, что должна всему этому служить. И служила с удовольствием, пока все не разбилось.