Чем хороший режиссер отличается от прочих? Он выстраивает тебе дорожку роли. Часто, когда такой дорожки нету, актеру приходится туго — вот наступил сложный момент, а ты не пришел к нему, потому что вообще не знал куда идти и начинаешь что-то играть-наигрывать. А когда идешь по дорожке, то в каком бы состоянии ты не вышел на нее, через несколько минут она тебя «вправит», сама выведет. Вот что делает хороший режиссер — вправляет тебя в нужное состояние. Но ты сам это состояние не играешь, не думаешь о нем, оно исходит из всего рисунка роли. Я вспоминала как порой «накачивают» себя артисты перед спектаклем. Во «Вдовьем пароходе» этого не требовалось, все было сделано в репетициях, когда выстраивалась эта дорожка — контрапунктная, параллельная, перпендикулярная — неважно. И при этом у Геты актер легко дышит Она работает на такой правде, на таком «сливочном масле», что не только облегчает тебе существование на сцене, но и оставляет воздух для творческой свободы.
Вот, например, эпизод возвращения Анфисы с войны. Гета говорила:
— Тут, когда Оля улыбается, должно быть ощущение, что внезапно солнце осветило все!
Так мы и репетировали какое-то время, а потом я подошла к Яновской:
— Пожалуйста, подумайте, поменяйте что-то? Не может она сияющей быть. Анфиса измученная пришла, в шинели этой тяжелой, еле ноги передвигает, да еще с животом — сколько раз ей в него тыкали! Конечно, она представляет, как бабы на нее посмотрят — ушла на фронт — пришла брюхатая!
Гета подумала-подумала и говорит через какое-то время:
— Права! Как мне не хотелось убирать эту сияющую сцену, но нет — права!
Вот такая работа была. Хотя сейчас мне кажется, что я не доиграла здесь, надо было жёстче!
И еще в одном месте осталась собой недовольна. Никак не получался монолог про Григория, в которого Анфиса влюбилась на фронте и там он ее, собственно, обрюхатил. Целомудрие помешало! Гета подсказывала: «Это надо играть маткой». Умом я все понимала, а вот названным органом — нет. Сейчас знаю как это можно было бы сделать. А тогда — не докрутила, не доиграла, не дошла до конца!
Однажды я прямо на репетиции «дописала» пьесу. Там была сцена, когда Анфисин однополчанин приходит в коммуналку Они стоят и долго трясут друг другу руки под внимательными, недоверчивыми взглядами баб. Гета говорила: «Радостно! Только радостно! Просто смешно, радостно, невероятно!». И вот мы стоим друг напротив друга:
— Как живешь, Анфиса?
— Хорошо!
— Ну, так и живи!
И вдруг у меня буквально вырвалось:
— Так и будем, куда ж деваться-то?
И Гета: «Замечательно! Прекрасно!». А придумалось это не от моей какой-то особой литературной одаренности, а потому что я была вправлена в жизнь, которую создавала Яновская.
В другой сцене попробовала посвоевольничать. Сын приносит на руках Анфису из больницы после инсульта, а она бормочет свое: «Ка-ка, ти-ти ка-ка» и вовсю улыбается. Однажды, уже на каком-то спектакле я подумала: «Нет, чего же я улыбаюсь больная-то?!». И «исполнила» свое «Ка-ка, ти-ти ка-ка» вполне себе скорбно. С начала кто-то из знакомых зрителей возмутился: «Как? Ты что? Это был такой удар в сердце, когда тебя больную вносят, а ты улыбаешься во весь рот». И Гета мне сказала: «Ты что? Ни в коем случае!». Подвело меня шаблонное мышление, а этот спектакль был сделан Яновской вне шаблонов, по настоящей правде жизни.
Кому-то в театре я сильно не понравилась. Прихожу на премьеру, буквально — первый спектакль сегодня играем, а дежурная на служебном входе мне говорит: «Вам письмо». Открываю свой ящичек для корреспонденции, а там анонимка, мол, всегда ты была посредственностью, а тут вообще превзошла себя. И спектакль идиотский — как это вы входите через дверь, а выходите через стену, ну и прочее-прочее, про меня всякие гадости. А до выхода на сцену всего час! Но вот интересно, меня эта грязь совершенно не коснулась. Я только подумала: «Господи, Боже мой, как жалко человека. Ну, сколько минут мы живем здесь на земле? А он потратил время своей жизни на вот эту дурацкую писульку». Так что я как-то абсолютно спокойно к анонимке отнеслась, даже никому не сказала о ней. Конечно, и в этом Гетина заслуга: она всех нас пятерых баб привела к такой уверенности не в себе даже, а в спектакле, в его правде, что ничего было не страшно. Но тому, кто писал гадости в первый раз, наверное, нужна была моя реакция. И через некоторое время я получила вторую анонимку. Такую же дурацкую, грязную. Причем в буквальном смысле грязную — измазанную дерьмом. Технологию не знаю, но видимо человек написал, а потом подтерся, что ли. Ее я тоже скомкала и выбросила, и не стала не то, что искать, а даже думать — кто это сделал. Как мама моя говорила: «Ой-ой-ой, не знаешь — не надо. Не бери грех на душу». Не знаю и до сих пор не хочу знать.