Только хорошее полностью

Гафт потом вспоминал: «Как во сне появился милый человек из ЗАГСа, пришли свидетели с цветами, наши друзья. Все было не только не торжественно, но нелепо, страшно. Умирающий, на больничной койке, как-то старался улыбаться, но хотелось, чтобы все побыстрее ушли. Мне сказали: «Вот тут распишись», я расписался. И все равно в больнице, все скомкавши, это было гораздо лучше, чем выслушивать который раз слова про будущее семейное счастье и вальс Мендельсона». Тем более, мне уже в ЗАГСе появляться было неудобно, скажут: «Что же это такое — все время женится и женится!». Поэтому, очень хорошо, что я не мог встать. Конечно, необычная получилась свадьба, но у нас все необычно».

Чтобы квартира, даже очень хорошая, даже со всеми возможными удобствами, даже отлично обставленная, стала домом, в ней нужно что-то пережить. Мы привыкали к ней, и она должна была к нам привыкнуть, почувствовать нас. Это такой взаимный процесс. Ведь когда мы — Миша, Валя и я сюда приехали, тут были три комнаты и кухня. Я сказала: «Одной комнаты нам не хватает. Надо, чтобы у каждого была своя и одна общая, где бы все собирались». Человек должен иметь возможность остаться один. Закрыть дверь, чтобы ему никто не мешал. Это очень важно уважать друг в друге право на личное, частное пространство. (Хотя, оно вовсе не зависит от метража! В деревянном доме моего детства у папы был всего лишь двухметровый кабинетик, но это тоже являлось его частным пространством.)

Когда мы въехали на Арбат, Валя заявил то ли в шутку, то ли всерьез:

— Знаешь, как эта квартира будет потом называться?

— Как?

— Дом-музей Гафта.

В этом — весь он. Мишка его обожает. Не просто обожает, а любит и уважает. И часто именно те качества любит, от которых я прихожу в негодование. Миша говорит: «Мам, ну ты пойми, он — актер». И Валя Мишку очень любит. Как-то эти двое здорово понимают друг друга, хотя Миша давно вырос и больше не живет с нами в квартире на Арбате.

Валя не только потрясающий актер, но и замечательный поэт. Многие знают его эпиграммы, которые я когда-то обозвала «сатиризамами», но он давно их не пишет. Как поэт, Гафт необычайно лиричен. Вот, например:

За шоферскою спиною

Познакомились пока

С твоей правою рукою

Моя левая рука.

В ночь уходят вечера,

— Недосказанная ласка.

Каждый божий день с утра

Продлеваю эту сказку.

Я люблю теперь терпенье.

На руке остался след -

Твоего прикосновенья

Неразгаданный секрет.

Я его оберегаю.

Я прижму его к себе,

Каждый вечер пеленаю

Эту память о тебе.

Или вот это, мое любимое:

ГРЕХИ

«Ах, если бы она была жива,

Я всё бы отдал за неё, всё бросил».

Слова, слова, слова, слова, слова.

Мы все их после смерти произносим.

И пишутся в раскаянье стихи,

Но в глубине души навеки будут с нами

Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи,

Которые не искупить словами.

С Борисом Асафовичем Мессерером судьба еще раз столкнула меня. Как-то раздался звонок из Пушкинского музея изобразительных искусств:

— Скоро годовщина смерти Беллы Ахмадулиной. Мы очень хотим, чтобы Вы на вечере памяти прочитали ее дневники.

— А кто еще будет?

— Марина Неелова.

— Замечательно! А почему вы меня зовете?

— Да вот Борис Асафович посоветовал.

Это был зал, где проходили знаменитые «Декабрьские вечера». Чудесный зал, и штук двадцать портретов Беллы работы Мессерера. Потрясающих портретов! Конечно, их любовь, любовь поэта и художника, еще один урок высокой духовности для меня.

Дневники были изумительны, прекрасны. Вечер прошел замечательно. А после него ко мне подошла прелестная незнакомая женщина:

— Здравствуйте, Ольга Михайловна! Спасибо Вам огромное! Меня тоже зовут Оля. Я из Тарусы. Мы сейчас организовываем вечер, посвященный Белле Ахатовне, может быть, Вы приедете к нам? Примете в нем участие.