Как мне сказать Уилле, что я хочу, чтобы это было лишь началом?
Уилла избегает меня, как я и думал. Я знаком с ней уже несколько месяцев. Я знаю, как она справляется со сложными вещами. Она их избегает. Она несколько раз через сообщения проверяла, как у меня дела, но всё ограничивалось её обычным дразнением и пререканием. Это сводит меня с ума. Мне хочется рвать на себе волосы и орать, настолько меня раздражает зияющая пропасть в нашем общении.
Я не могу рассказать ей о происходящем в сообщении. Тема слишком деликатная, контекст слишком странный. Этот разговор надо вести лицом к лицу. Проблема в том, что я не могу поговорить с ней по телефону и заставить её встретиться со мной лично.
За неделю до Рождества у моей мамы начинается инфаркт из-за того, что я до сих пор не дома. У Уиллы ещё не было времени увидеться со мной, и она уже несколько дней не в силах сказать что-либо всерьёз. Я беру телефон и посылаю сообщение, которое надо было отправить на следующий день после того, как она ушла из моей квартиры.
Три точки появляются практически мгновенно, затем:
Чёрт бы побрал эту женщину. Я тру глаза и делаю глубокие вдохи. Мой телефон снова вибрирует.
Мои губы изгибаются в неохотной улыбке.
Я закатываю глаза, но прежде чем я успеваю ответить, выскакивает другое сообщение. Мама.
У меня вырывается рычание. Я не очень хорошо его слышу, зато очень отчётливо чувствую, чёрт возьми. Женщины в моей жизни сведут меня с ума.
В диалоге с мамой появляются три точки.
Иисусе. Я сын своей матери. Это отчасти шведская культура, отчасти характер — она думает, что все должны быть такими же прямолинейными, как она и я. Никакой ерунды, никаких игр.
О да, дави на чувство вины ещё сильнее. Мой телефон снова вибрирует.
Через час? Я бросаю телефон в сторону, затем вспоминаю, что надо ответить Уилле.
Мне хочется злиться на то, что она рассчитывает, будто я встану рано и буду печь ей свежую выпечку. Но мы оба знаем, что я так и сделаю.
На моих губах играет идиотская улыбка. Я не пишу этого, но фраза так и вертится на языке.
