Она — мазохистка, он доминант. Все вроде складывается, да? Вот только он — не ее доминант. Не его она верно ждёт уже два года.Для него она — любовница отца, подстилка, разрушившая его семью, лишившая наследства. У которой он намерен забрать то, что по праву принадлежит ему.Для неё он — мигрень, мажор, по блату занявший ее место, попытавшийся шантажом затащить в постель, а потом — и вовсе сообщивший, что ждать ей больше некого. И ни на что он не годится, разве что от лютой тоски и на одну только ночь…
Утро, спланированное до мелочей, повторяющееся изо дня в день — это не скучно, это порядок. Подъем в семь-тридцать, получасовая растяжка, на завтрак — овсянка из мультиварки, горсть черники и апельсин.
Брюки-кюлоты, шелковый черный топ-комбинация, белый жакет. Никаких украшений, никакого макияжа, только помада. Алая, яркая, такая, что режет глаз.
Я точно знаю, что если Он вернется сегодня — встретит меня с работы и будет сцеловывать мою помаду, и лишь когда не оставит на моих губах ни капли красного, лишь тогда остановится. Это тоже традиция. По которой я, черт побери, скучаю. Даже нет, я без неё — задыхаюсь. Но это терпимо, это привычно, это часть ритуала ожидания. Тем упоительней будет момент воссоединения.
Я неизлечима, наверное. Нормальные женщины не любят свой день рождения, особенно когда тридцатник стучит пеплом в твоем сердце. А я люблю. Хотя мне до тридцатника еще шагать и шагать. Годик. Или два. Не скажу сколько, сами угадывайте. Одна свечка на кексе, кстати, это вообще не потому, что я стесняюсь возраста, это потому что, ну, больше на кекс просто не влезет, а больше одного кекса мне нельзя. Даже по праздникам. И этот-то кекс выпедрежный, из амарантовой муки, шоколадный, м-м-м. Если бы Танька вчера не приперлась и не поиздевалась над моей кухней, вкусняшек мне сегодня бы не было. Настоящий братан, иначе и не скажешь.
Правда, посуду мыла все-равно я, увы. Такое вот у нас с Танькой разделение обязанностей, если она готовит на моей кухне.
Вообще, сегодня день рождения, и по идее можно было бы достать из шкафа платье, но… Но нет. Я, конечно, очень надеюсь, что Он все-таки приедет именно сегодня, это был бы отличный подарок от судьбы, но… Но если нет, то я буду чувствовать себя глупо. Быть женственной для Него — имело смысл. А для себя или для коллег, которых сегодня надо было поиметь до сдачи номера — а какой семантический смысл? Я и так знала, что расстегни пару пуговок на груди — и мужик от секса не откажется. И абсолютно похрен, что там на мне — платьишко, или армейская шинель. Была бы у меня нужда чесать самооценку — может, и носила бы. Но мою самооценку мог потешить одобрительный взгляд только одного мужчины. А его, увы, на моем горизонте пока не наблюдалось. Хотя внутри мечтательно подпрыгивали розовые зайчики. А вдруг, ну, вдруг же?
— Доброе утро, Светлана…
Встретить в лифте Альбину Григорьевну, старшую по дому — хороший знак: значит, я не опаздываю и даже успеваю взять кофе. У Альбины Григорьевны на руках скотч-терьер, я традиционно чихаю, аллергия, раздери её Ктулху, всегда настороже. Чихаю, ловлю виноватую улыбку Альбины Григорьевны, пожимаю плечами, поправляю на плече рюкзак. Не знаю, как люди ходят с сумочками меньшего объема, они что, кроме ключей и карточки с собой вообще ничего не берут?
— Светик, привет, какой тебе сироп сегодня?
Оля-барриста, девочка-мальчик, ну, я-то знаю, что она девочка, но первую неделю её работы я нарочно не знакомилась и размышляла — какого же пола это дивное андрогинное эльфийское создание, будто сбежавшее из японской манги.
— Кокосовый, Оль. И побольше.
И пусть у меня все к чертовой матери слипнется. День — осенний, паршивый, серый. Машина на техосмотре, увы, и я совершенно не по привычке спускаюсь в метро. Люди мрачноватые, а мне хочется улыбаться. Мне всегда хочется улыбаться, когда я представляю, что выйду после работы, а у редакции меня будет встречать Он. И пусть не встречает, пусть эта надежда откладывается каждым вечером на следующий день, но рано или поздно — Он вернется. Он обещал, в конце концов.
Ей богу, столько лет, и настолько ванилька. Хотя на самом деле все оправданно.
— Светочка, Звягинцев на больничном. Ногу сломал, — отнюдь не радостно улыбнулась мне Ирочка, секретарь в общей приемной, передавая мне папку со входящей корреспонденцией..
— Это он зря, — вздохнула я. Ей богу, не мог ногу в кабинете сломать, а? У нас, простите за каламбур — черт ногу сломит в номере, а главный редактор ломает конечности. Ши-кар-дос.
Угадайте, кто сегодня шизанется, пытаясь разорваться на тысячу человек? Правильно — я.
Как и ожидалось — я даже дойти до кабинета не успеваю, меня накрывает атмосферой аврала. Телефон трезвонит не умолкая, всем от меня что-нибудь нужно, а мне бы свою статью дописать, отправить её корректорам да макет свежего номера просмотреть еще раз. И выдолбать острым клювиком мозг всякому инвалиду, что опять затянул со сдачей материалов. Три служебки сегодня полетят в бухгалтерию, и на следующей неделе три нерасторопных черепахи узнают истинную цену собственной медлительности. В следующий раз будут меньше звездить. Звезд у нас нынче дохрена, нажимать кнопочки на клавиатуре многие умеют и согласны делать это вовремя за гораздо меньшую, чем у нас, зарплату. Это кризис, господа, не расслабляйте ягодичные мышцы.
