Даже на Рено жара оказывала свое действие. Рукава его вылинявшей голубой рубашки были закатаны, воротник расстегнут на несколько пуговиц. Капельки пота крошечными алмазами поблескивали среди густой черной поросли, которая проглядывала в вырезе полурасстегнутой рубашки. За три дня пути Рено оброс такой щетиной, что его улыбка казалась скорее дикой, чем приветливой.
Сейчас ни у кого не возникло бы сомнений относительно того, что он собой представляет: сильный человек, призванный выходить победителем из схваток и перестрелок.
И тем не менее, несмотря на устрашающую внешность своего спутника и токи чувственной напряженности, которые невидимо проходили через них, Ева никогда не спала более спокойно, чем в последние несколько суток.
Впервые с того времени, как она себя помнит, она спала глубоким сном, не прислушиваясь к каждому шуму, не хватаясь за оружие, которое всегда было у нее под рукой, чтобы защитить себя и тех, кто был слабее ее, от хищников, что бродят вокруг костра.
Положиться на кого-нибудь — это ведь такая простая вещь, но как она меняет человека!
Рено увидел, как Ева сделала глубокий вдох, затем еще и еще, словно упиваясь этим воздухом.
— Похоже, что будущие засухи тебя не очень беспокоят, — сказал Рено.
— Что? А-а, — Ева слегка улыбнулась. — Дело не в этом. Я просто думала о том, как это здорово — спать ночью и ни о чем не беспокоиться.
— О чем не беспокоиться?
— О том, что какой-нибудь хулиган или развратник похитит малолетку из сиротского приюта, или о том, что какой-то бродяга шляется около костра Лайэнов.
Рено нахмурился.
— А это часто случалось?
— Хулиганы и развратники?
Он молча кивнул.
— Они скоро поняли, что меня нужно оставить в покое… Но вот дети поменьше… — Ева замолчала. — Я делала, что могла. Но этого было недостаточно.
— А старый Лайэн был развратником?
— Совсем нет. Он был добрым и деликатным, но…
— Но не силен в драках, — закончил Рено фразу Евы.
— Я этого от него и не ожидала.
Рено удивленно прищурил глаза.
— Почему? Он был трус?
Теперь пришла очередь Евы удивляться.
— Нет. Он просто был добрым. Он не был сильным или твердым, или подлым, как большинство мужчин. Он был слишком… цивилизованным.
— Ему надо было поехать жить на Восток, — пробормотал Рено.
— Он жил там. Но когда у него руки стали совсем плохими, а донна постарела и подурнела, они снова вернулись на Запад. Здесь легче обслуживать людей.
— Особенно когда они купили тебя в сиротском поезде и научили отвлекать мужчин и жульничать в картах, — грубо сказал Рено.
Ева сжала губы, но не стала спорить.
— Да, — подтвердила она, — им стало легче, когда у них появилась я.
Выражение лица у Рено было такое, что Ева поняла: он не испытывал сострадания к Лайэнам за то, что им трудно жилось.
Поколебавшись, она заговорила снова, пытаясь объяснить ему, что Лайэны не были порочными или жестокими с ней.
— Мне не нравилось то, что они заставляли меня делать, — медленно сказала Ева, — но это было лучше, чем сиротский приют. Лайэны были добрыми.
— Есть слово, применимое для таких людей, как дон Лайэн, но это вовсе не слово „добрый“!
Рено натянул повод и пустил лошадь галопом, не дожидаясь ответа Евы. Он не доверял себе и не хотел слушать, как она защищает своего сутенера.
„Он был добрый и деликатный“.
Но, несмотря на быструю езду, он не мог отделаться от голоса Евы, который как эхо звучал в нем.
„Им стало легче, когда у них появилась я.
Мне Не нравилось то, что они заставляли меня делать.
Он был добрым“.
Мысль о том, что Ева была настолько одинокой, что радовалась даже крупицам человеческого отношения и называла это добротой, непонятно почему разволновала Рено. Он не знал, откуда в нем возникло желание защитить девушку из салуна, которую учили лгать, жульничать и „отвлекать“ мужчин.
„Я просто думала о том, как это здорово — спать ночью и ни о чем не беспокоиться“.
Рено знал: мысль о том, что он принес девушке из салуна подобный покой, не должна его трогать.
Но она почему-то трогала.
Горы остались позади, и можно было лишь вспоминать о вершинах, об источниках с кристалльно чистой водой, о деревьях, растущих так густо, что лошадь не могла преодолеть эту чащу. Здесь, в сухих балках и на вершинах плато, лошадям было где разгуляться. Насколько хватало взгляда, не было ничего, кроме простора.
— Смотри! — воскликнула Ева.
Она подъехала к лошади Рено и показала рукой:
— Вон там.
Рено стал всматриваться, но видел лишь рыжевато-коричневые полосы песчаника, просвечивающиеся, словно кости, сквозь тонкую кожу земли.
— Что там? — спросил он.
— Да вот же, — сказала Ева. — Неужели ты не видишь? Какие-то каменные здания. Это те руины, о которых ты говорил?
Наконец Рено понял, что Ева имела в виду.
— Это не руины, — объяснил он. — Это пласты песчаника, отшлифованные ветром и бурями.
Ева хотела было возразить, но затем задумалась. Когда Рено впервые сказал ей, что они двинутся по долине, где не будет ни ручейка, ни крохотной лужицы в низине, она решила, что он разыгрывает ее.
