— Да мне тоже насчет Ленки как-то фиолетово. Нет, не о ней, о Маринке.
Мне нелегко далось удивление, но я постарался.
— И? Что тебя смущает, Серый?
— Фрол, ну ты даешь! Не прикидывайся! — Воропаев осторожно улыбнулся, напряженно всматриваясь в мое лицо. — Знаешь ведь, что Маринка по тебе с детства сохнет. Помнишь, в десять лет, она как дура письма писала, а я носил. Мы еще ржали над ними, как кони. Если бы не знал, что сестра сама не против, уже бы морду тебе набил, а так…
— А что так? Жалеешь или боишься?
— Брось, Фрол! Скорее, не пойму. Неужели ты решил ответить взаимностью? Серьезной взаимностью?
Это был тот самый вопрос, которого я ждал, и я легко ответил на него встречным, волновавшим меня сейчас куда больше симпатии сестры Воропаева.
— А ты?
Мы смотрели друг на друга прямым взглядом, и мне хотелось верить, что он поймет. Догадается сам, о ком именно идет речь.
Серый понял. Отвел на миг глаза, закусил губы, перекатив сигарету в зубах, чтобы с новым упрямством поднять голову и посмотреть на меня.
— Она мне нравится. Очень. С первой встречи.
Что ж, неприятно, зато честно. Руки снова сами собой сжались в кулаки, а кровь помчалась по венам, горяча кожу. Я тоже не собирался юлить перед другом.
— А мне — нет. Плевать я на нее хотел.
Воропаев рассмеялся. Глухо, натянуто, скорее бравируя смехом натянувшееся между нами напряжение.
— Не вижу проблемы, друг! Не понимаю, почему это должно тебя касаться?
Кажется, он действительно не понимал.
— Зато тебя — очень даже.
— Каким боком? Мне нравится, тебе — нет. Наплюй, Фрол! Жизнь хороша, когда ее живешь! Смирись, я все равно не отступлюсь. Но обещаю не мозолить глаза и быть с девчонкой осторожным.
Его веселье уже порядком раздражало, как и непроходимая тупость.
— Ты не понял, Серый, — смятая сигарета полетела прочь, а рюкзак взлетел на плечо. — Мне не нравится твоя сестра. Никогда не нравилась.
— Маринка?
— Совершенно верно.
— Но…
Я не хотел демонстрировать, но он сам вынудил меня. Подняв к лицу руку, я брезгливо отер кулаком рот.
— Глупая девчонка. Да, я могу поспорить и на нее тоже.
Вот теперь то самое молчание и понимание в глазах. Наконец-то. И ни следа смеха на обмякших губах.
— Ты не сделаешь этого.
— Почему, Серый? Чем она лучше других? До сих пор тебе нравились наши забавы.
— Нет.
— Да.
— Нет!
— Да, твою мать! Да, Воропаев! Или мы отступимся оба!
Злость клокотала в горле, пульсировала в висках, зудела в руках. Мы готовы были схватиться, но я все равно сказал. Уже тише, но не менее яростно, впившись злыми пальцами в воротник друга:
— Никогда не подходи к моей сводной сестре, иначе пожалеешь. Я, и только я буду решать, с кем ей быть! Кому ее, нахрен, лапать! Ты меня понял?!
Он понял. С не меньшей злостью отбросил руку, но отступил. Процедил сквозь зубы, сплевывая горький ком обиды себе под ноги.
— Неожиданно, Фрол. А помнится, еще недавно ты говорил совсем другое. Что, зацепила сестренка мажорчика Стаса? Бедная, жалкая родственница?
Я все-таки ударил его, заставив заткнуть рот. Глядя, как друг утирает разбитые губы, приготовился ударить снова. То, что я чувствовал, не было его долбанным делом, и я не собирался держать перед ним ответ.
— Я ненавижу ее и это все, что тебе стоит знать.
POV Настя
— Галя, перестань. Стас уже не маленький. Я дозвонился к нему, у него все хорошо, слышишь? Он на даче у друзей, здесь недалеко. Отмечали день рождения, вот и остался. Ну чего ты завелась? Не первый же раз.
— Ах на даче…
— Галя…
— Щенок малолетний! Дожили! Уже мать ни в грош не ставит! Гриша, клянусь, если этот раздолбай еще раз выкинет нечто подобное, я его сама, собственноручно вышвырну из дома на вольные хлеба! Пусть помытарствует, хлебнет с моего, может быть, хоть тогда родителей ценить начнет!
— Ну, зачем ты так, Галочка? Знаешь ведь, что не вышвырнешь. Парень взрослеет, это неизбежно. Все равно вечно у юбки не удержишь. Да и с характером он у нас…
— Не рано ли, Гриш, характер показывать?
— А чего ты удивляешься? Весь в тебя! Сама говорила, что тебе никто не был указ, вот и он такой же.
— Да знаю я! Хотя ты и сравнил несравнимое. Да уж, воспитала обалдуя на свою голову. Чувствую, напляшемся мы еще с ним.
Галина Юрьевна нервничала. Сидя ранним утром в столовой за чашкой чая между мачехой и отцом, я старалась казаться еще незаметнее, чем обычно, без слов понимая их настроение. Разделяя беспокойство за судьбу сводного брата, но не имея возможности ничем помочь.
Прошлым вечером Стас не пришел домой. До позднего не отвечал на звонки, а к полночи стало ясно, что ночевать дома он и не собирается. Не знаю, как и когда отец дозвонился до пасынка, но в сравнении с мачехой казался намного спокойнее. На следующий день родителям предстояла важная поездка на рабочий объект в соседнюю область, и он как мог старался успокоить жену.
— Да придет, Галя, не волнуйся. Какой бы ни была причина, здесь его дом и семья. Перебесится и прибежит, по себе знаю.
— Ладно уж, Гриш, не успокаивай…
