Темнота приносила облегчение. Он почти все время спал. Дня через два-три он уже мог сидеть в постели и есть то, что приносила ему перепуганная невольница. Солнечные ожоги подживали, боль смягчалась. Ступня чудовищно распухла – кости в ней были сломаны, – но пока ему не требовалось встать, значения это не имело. Он дремал, уносился куда-то. Когда вошел Райайе, он его сразу узнал.
Они встречались несколько раз до Восстания. Райайе был министром иностранных дел при президенте Ойо. Какой пост он занимал теперь в легитимном правительстве, Эсдан не знал. Для уэрелианина он был низок ростом, но широкоплеч и плотно сложен, с иссиня-черным глянцевым лицом и седеющими волосами. Внушительный человек. Политик.
– Министр Райайе, – сказал Эсдан.
– Господин Музыка Былого. Как вы любезны, что помните меня! Сожалею о вашем нездоровье. Надеюсь, здешние люди удовлетворительно ухаживают за вами?
– Благодарю вас.
– Когда я услышал о вашем нездоровье, то справился о враче. Но тут есть только ветеринар. Никакого обслуживающего персонала. Не то что в былые дни! Какая перемена! Жалею, что вы не видели Ярамеру в ее прежнем блеске.
– Я ее видел. – Голос у него был слабым, но звучал естественно. – Тридцать два – тридцать три года назад. Достопочтенные господин и госпожа Анео пригласили сюда сотрудников нашего посольства.
– Неужели? Значит, вы представляете себе, как тут было раньше, – сказал Райайе, опускаясь в единственное кресло, старинное, великолепное, без одной ручки. – Больно видеть все это, увы! Наибольшие разрушения претерпел дом. Все женское крыло и парадные апартаменты сгорели, однако сады уцелели, слава владычице Туал. Они ведь были разбиты самим Мененьей четыреста лет назад. И работы в полях продолжаются. Мне сказали, что в распоряжении поместья остались еще почти три тысячи единиц имущества. Когда с беспорядками будет покончено, восстановить Ярамеру будет куда легче, чем многие другие великие поместья. – Он посмотрел в окно. – Какая красота! И домашние Анео, знаете ли, славились своей красотой. И выучкой. Потребуется много времени, чтобы вновь достичь такой меры совершенства.
– Несомненно.
Уэрелианин посмотрел на него с благожелательным вниманием.
– Полагаю, вы недоумеваете, почему вы здесь?
– Не особенно, – вежливо ответил Эсдан.
– Да?
– Поскольку я покинул посольство без разрешения, думаю, правительство сочло нужным присмотреть за мной.
– Некоторые из нас были рады услышать, что вы покинули посольство. Сидеть там взаперти – какое напрасное растрачивание ваших талантов.
– А! Мои таланты! – сказал Эсдан, небрежно пожав плечами.
Весьма болезненное движение. Но морщиться он будет после. А пока он испытывал большое удовольствие. Он всегда любил фехтовать.
– Вы очень талантливый человек, господин Музыка Былого. Самый мудрый, самый проницательный инопланетянин на Уэреле – так однажды отозвался о вас достопочтенный господин Мехао. Вы работали с нами… да и против нас куда более плодотворно, чем кто-либо другой из других миров. Между нами существует взаимное понимание. Мы способны разговаривать. Я верю, что вы искренне желаете добра нашему народу, и если я предложу вам способ послужить ему – надежду покончить с этими ужасными раздорами, вы, конечно, им воспользуетесь.
– Буду надеяться, что окажусь годен для этого.
– Для вас важно, если будет сочтено, что вы поддерживаете одну из сторон, или вы предпочтете остаться нейтральным?
– Любое действие поставит мою нейтральность под сомнение.
– То, что вас похитили из посольства мятежники, не свидетельствует о вашей симпатии к ним.
– Вроде бы не свидетельствует.
– Но как раз об обратном.
– Да, можно расценить и так.
– Вполне. Если вы пожелаете.
– Мои пожелания не имеют никакого веса, министр.
– Нет, они имеют очень большой вес, господин Музыка Былого. Однако вы больны, я вас утомляю. Продолжим нашу беседу завтра, э? Если пожелаете.
– Разумеется, министр, – сказал Эсдан с вежливостью, граничащей с подобострастием.
Тон этот, как он знал, действовал на таких людей, более привыкших к угодливости рабов, чем к обществу равных. Никогда не путавший гордость с грубостью, Эсдан, как и большинство его единоплеменников, был склонен оставаться вежливым в любых обстоятельствах, допускающих это, и очень не любил обстоятельства, этого не допускающие. Простое лицемерие его не трогало. Он сам был более чем способен на него. Если люди Райайе его пытали, а Райайе напускает на себя вид полной неосведомленности, Эсдан ничего не добился бы, заявив о пытках.
Собственно, он радовался, что его не вынуждают говорить о пытках, и надеялся не думать о них. За него о них думало его тело, помнило их со всей точностью каждым суставом и каждой мышцей. Ну а потом он будет думать о них до конца своих дней. Он узнал много такого, о чем не знал раньше. Он полагал, что понимает ощущение беспомощности. Теперь он знал, что ошибся.
Когда пришла испуганная женщина, он попросил ее послать за ветеринаром.
– На мою ногу нужно наложить лубки.
– Да, он поправляет руки невольникам, хозяин, – прошептала она, съеживаясь.
