Имущество здесь говорило на архаичном диалекте, трудном для понимания на слух.
– Ему можно войти в дом?
Она покачала головой.
– Кто-нибудь тут может наложить их?
– Я поспрошаю, хозяин, – прошептала она.
Вечером пришла старая невольница. Морщинистое, опаленное, суровое лицо и никакого испуга. Едва увидев его, она прошептала:
– Великий Владыка!
Но позу почтения приняла небрежно и осмотрела его ступню с безразличием хирурга. Потом сказала:
– Если вы разрешите мне наложить повязку, хозяин, все заживет.
– А что сломано?
– Пальцы. Вот эти. Может, еще косточка вот тут. В ступнях косточек полным-полно.
– Пожалуйста, наложи повязку.
И она наложила, наматывая полосы ткани туго и ровно, пока его ступня не застыла в полной неподвижности под естественным углом.
– Когда будете ходить, господин, опирайтесь на палку, а на землю становитесь только пяткой.
Он спросил, как ее зовут.
– Гана, – сказала она и, произнося свое имя, посмотрела ему прямо в лицо сверлящим взглядом – большая дерзость для рабыни. Вероятнее всего, ей захотелось рассмотреть его инопланетянские глаза, после того как его тело, пусть и непривычного цвета, оказалось самым обыкновенным – и косточки в ступне, и все прочее.
– Спасибо, Гана. Благодарю тебя и за твое умение, и за твою доброту.
Она чуть присела, но не склонилась в поклоне и вышла из комнаты. Она сама хромала, но спину держала прямо. «Все бабушки – бунтовщицы», – сказал ему кто-то давным-давно, еще до Восстания.
На следующий день он смог встать и доковылял до кресла без ручки. Некоторое время он сидел и смотрел в окно.
Комната была на втором этаже и выходила окнами на сады Ярамеры – расположенные террасами цветники, аллеи, лужайки и цепь декоративных прудов, каскадами спускающихся к реке, – хитросплетенный узор изгибов и плоскостей, растений и дорожек, земли и тихих вод, обрамленный широким живым изгибом реки. Все части садов слагались в единое целое, незаметно устремленное к гигантскому дереву на речном берегу. Оно, несомненно, уже было могучим четыреста лет назад, когда создавались сады. Оно уходило в небо довольно далеко от обрыва, но ветви простирались далеко над водой, а в его тени уместилась бы целая деревня. Трава на газонах пожухла и обрела оттенок светлого золота. Река и пруды отливали туманной голубизной летнего неба. Цветники были неухожены, кусты не подстригались, но еще не заросли бурьяном. Сады Ярамеры были невыразимо прекрасны в своей пустынности. Пустынность, одичание, забвение – все эти романтичные слова шли им. Но, кроме того, они были зримыми и величественными и полными покоя. Их создал рабский труд. Их красота и покой были порождены жестокостью, бесправием, страданиями. Эсдан был с Хайна и принадлежал к очень древней расе – расе, которая тысячи раз создавала и уничтожала свои Ярамеры. Его сознание воспринимало красоту и неизбывную горечь этого места с убеждением, что существование первой не может оправдывать вторую и что уничтожение первой не уничтожит вторую. Он ощущал и ту и другую. Только ощущал.
И еще, сидя в удобном кресле и почти не испытывая боли, он ощущал, что прекрасные горестные террасы Ярамеры прячут в себе террасы Дарранды на Хайне, крыша ниже красной крыши, сад ниже зеленого сада, круто уходящие вниз к сверкающей воде порта, набережным и пирсам, и парусным яхтам. А дальше за портом вздымается море, уходит в высоту до самого его дома, до самых его глаз. Эси знает, что в книгах море лежит внизу. «Сегодня море лежит так спокойно», – говорится в стихотворении, но он-то знает правду. Море высится стеной, серо-голубой стеной в конце мира. Если поплыть по морю, оно кажется плоским, но если увидеть его верным взглядом, то оно вздымается ввысь, как холмы Дарранды, и если поплыть по нему верно, то проплывешь сквозь эту стену, проплывешь за конец мира.
Небо – вот крыша, которую поддерживает эта стена. По ночам звезды сияют сквозь прозрачную крышу воздуха. И к ним можно уплыть, к мирам за пределами этого мира.
