Странное место для постижения сущности радости. «Вода – мой проводник», – подумал он. Его руки все еще ощущали, что значит держать ребенка: легкий вес, краткое тепло.
На следующее утро он сидел на террасе, ожидая Камзу и малыша, которые обычно приходили в это время, но пришел старший веот.
– Господин Музыка Былого, должен попросить вас некоторое время оставаться в доме.
– Задьйо, я не собираюсь убежать, – сказал Эсдан, вытягивая ногу, завершавшуюся нелепым шаром повязки.
– Я очень сожалею.
Он сердито проковылял в дом следом за веотом, и его отвели в помещение на первом этаже – за кухней в кладовой без окна. Там его ждали койка, стол со стулом, ночной горшок и электрический фонарик на случай, если генератор выйдет из строя, как случалось почти каждый день.
– Значит, вы ожидаете нападения? – спросил он, оглядев все это, но веот вместо ответа запер за ним дверь.
Эсдан сел на койку и погрузился в медитацию, чему научился в пуэбло Арканан. Он очистил сознание от отчаяния и гнева, повторяя и повторяя пожелания: здоровья и благого труда, мужества, терпения, спокойствия духа задьйо… Камзе, маленькому Рекаму, Хио, Туалнему, оге, Немео, который затолкал его в клетку-укоротку, Алатуалу, который затолкал его в клетку-укоротку, Гане, которая перевязала ему ступню и благословила его, всем, кого он знал в посольстве, в городе – здоровья и благого труда, мужества, терпения, спокойствия духа… Это было хорошо, но сама медитация не принесла желанного результата. Ему не удалось не думать больше. И он думал. Он думал о том, что мог бы сделать. И ничего не придумал. Он был слаб, как вода, беспомощен, как младенец. Он воображал, как выступает по голонету с написанным для него текстом и говорит, что Экумена неохотно, но одобрила ограниченное применение биологического оружия ради прекращения гражданской войны. Он воображал, как, выступая по голонету, отшвыривает текст и говорит, что Экумена никогда не одобрит применения биологического оружия ради чего бы то ни было. И то и другое – плод фантазии. Планы Райайе – плод фантазии. Убедившись, что его заложник бесполезен, Райайе прикажет его расстрелять. Как долго он живет? Всю длину шестидесяти двух лет. Куда более справедливый ломоть жизни, чем получил Рекам. И тут он перестал думать.
Задьйо открыл дверь и сказал, что он может выйти.
– Насколько близка Армия Освобождения, задьйо? – спросил он, не ожидая ответа, и пошел на террасу.
День клонился к вечеру. Там сидела Камза с малышом у груди. Ее сосок был зажат в его губах, но он не сосал. Она прикрыла грудь. Лицо у нее впервые стало печальным.
– Он спит? Можно я подержу его? – сказал Эсдан, садясь рядом с ней.
Она переложила маленький сверток ему на колени. Лицо у нее все еще было встревоженным. Эсдану показалось, что ребенку стало труднее, тяжелее дышать. Но он не спал и смотрел на лицо Эсдана своими большими глазами. Эсдан принялся корчить рожи: выпячивал губы, моргал. И заслужил легкую трепетную улыбку.
– Полевые говорят, что армия подходит, – сказала Камза своим очень тихим голосом.
– Армия Освобождения?
– Энна. Какая-то армия.
– Из-за реки?
– Кажется.
– Это имущество – освобожденное. Они такие, как вы. Они не сделают вам плохо.
– Может быть.
Она боялась. Прекрасно владела собой, но очень боялась. Она была свидетельницей Восстания и карательных мер.
– Если будут бомбежки или бои, спрячьтесь, – сказал он. – Под землей. Здесь ведь должны быть убежища.
Она подумала и сказала:
– Да.
В садах Ярамеры царила безмятежность. Нигде ни звука, только ветер шелестит листьями да еле слышно жужжит генератор. Даже закопченные развалины дома обрели мирный вневременной вид. Худшее уже свершилось, говорили развалины. С ними. Но может быть, не с Камзой и Хио, с Ганой и Эсданом. Однако в летнем воздухе не было ни малейшего намека на насилие. Малыш, лежа на руках Эсдана, опять улыбнулся своей смутной улыбкой. Эсдан вспомнил камешек, который потерял в своем сне.
На ночь его заперли в кладовой без окна. У него не было возможности определить, в каком часу его разбудил шум, когда он сразу очнулся от треска выстрелов и взрывов. Винтовки? Ручные гранаты? Наступила тишина, потом опять выстрелы и взрывы, но уже слабее. Снова тишина – и тянется, тянется… Затем он услышал летательный аппарат, словно кружащий над самым домом, и звуки внутри дома: крики, топот бегущих ног. Он зажег фонарь, надел брюки, с трудом натянув их через повязку. Услышал, что летательный аппарат возвращается, и сразу же прогремел взрыв. Он в панике кинулся к двери с одной только мыслью: как-нибудь вырваться из этой гибельной мышеловки. Он всегда боялся огня. Смерти в огне. Дверь была из крепкого дерева, крепко вделанная в крепкую раму. Никакой надежды выломать ее. Он осознал это даже в минуту полной паники. Он крикнул:
– Выпустите меня!
