Мои наблюдения были прерваны вдруг налетевшим шумом. Я обернулся и увидел, как скопа, силясь оторваться от воды, громко хлопала крыльями. Еще несколько отчаянных взмахов, и птица взлетела вместе с крупным хариусом. Зажатая в когтях рыба махала хвостом, извивалась, полет скопы был неровным.
Я пошел берегом, следом за птицей, и за поворотом увидел ее гнездо. Оно было устроено из толстых прутьев на сухой вершине кедра, растущего на утесе. Я только подошел к нему, как из-за следующего кривуна появилась скопа. Птица с ходу уселась на сучок и стала клювом разрывать принесенную рыбу. Два птенца, видимо, еще не оперившиеся, при ее появлении начали издавать нетерпеливый писк и с жадностью поедать куски рыбы, поочередно вкладываемые им в рот взрослой птицей. Когда все было разделено, скопа вытерла о веточку свой клюв, встряхнула перья и улетела вниз по реке. А птенцы, положив на край гнезда свои желторотые головы, молча ждали очередного прилета.
Скопа всегда устраивает свое гнездо на берегу и в таком месте, откуда хорошо видна река. С первых же дней, как только появятся на свет птенцы, они видят перед собою воду. Река — их родина. С детства они уже знают, что длительный голод наступает в период, когда вода в реке мутнее и когда по ней плывет много коряжника. Мелкая же и чистая вода в реке, наоборот, приносит им обилие пищи.
Когда я вернулся в лагерь, караван давно уже пришел и лошади, отдыхая, окружали дымокур.
Увидев сумку с хариусами, все стали вырезать удилища, доставать лески, налаживать обманки.
— Ты куда собираешься? А обед кто будет варить? — удерживая Алексея за руку, спросил Мошков.
— Пантелеймон Алексеевич, ей-богу, на минуточку! Я только два раза заброшу и вернусь, — взмолился Алексей. — Ты ведь не рыбак и не поймешь, что за удовольствие удить хариусов…
— С каких это пор ты стал рыбаком? — допытывался Мошков.
— Душа-то у меня рыбацкая от рождения, только поздно определилась, — ответил Алексей и, переменив тон, стал просить Мошкова, чтобы тот приготовил за него обед.
Когда обед был готов, я пошел звать рыбаков. Все они собрались на устье Паркиной. Не у дел был только Алексей. Он, не вытащив ни одного хариуса, оборвал мушку.
— Шейсран, ну дай ты мне один разок забросить… — приставал он к Самбуеву.
— Сам такой удовольствия надо… — отвечал тот, хотя тоже ни одного хариуса не поймал.
После обеда, который на этот раз полностью утолил наш голод, лица у всех посветлели. Давно в лагере не было такого оживления, и мы, забыв про невзгоды, стали готовить вьюки для завтрашнего дня.
Я рассказал Павлу Назаровичу, что видел на реке скопу.
— Это хорошо, что близко у стоянки живет «рыбак», он поможет нам определить погоду, наблюдать только надо за ним.
Утром мы должны были начать подъем на Фигуристый. Но погода снова испортилась: по небу ползли облака, ожидался дождь. Идти на голец было рискованно. Я начал подумывать, не отложить ли поход до следующего дня. Так — в нерешительности — мы пробыли до двенадцати часов.
Павел Назарович как только встал, осмотрел внимательно небо, прислушался к тишине, окутавшей лес. Потом ушел на реку и, вернувшись оттуда, сказал:
— Дождя не будет. Скопа только один раз появилась и больше не прилетела. Надо идти… — сказал он уверенно и стал собираться.
А небо все темнело, и грознее кучились облака. Казалось, что природа уже смирилась с тем, что будет дождь, но у нас не было основания не верить старику.
— Ну, Павел Назарович, если твоя правда и дождя сегодня не будет, мы соорудим тебе памятник на вершине Фигуристого и сделаем надпись: «Лучшему саянскому синоптику П. Н. Зудову», — сказал Прокопий.
— Кто его знает, соорудите или нет, но дождя не будет, — уверенно ответил старик.
Груз разместился в пяти вьюках. Самбуев должен был сегодня же возвратиться в лагерь с лошадьми и завтра принести нам под голец свежей рыбы. Собираясь в поход, мы еще рано утром поставили сети.
В два часа перебрались на правый берег Паркиной речки и тронулись к Фигуристому. За узким проходом, по которому река пробивается к Кизыру, показалась широкая разложина, покрытая кедровой тайгой. Спускающиеся в нее крутые откосы гольца поросли кустарником, а выше лежали поля снега. Он разбросан всюду: по щелям, в тени скал, по вершинам распадков. Такое расположение снегов в сочетании с темными откосами, россыпями и бледно-желтым ягелем придавало гольцу своеобразную красоту.
Наметив подъем, мы уже приближались к подножию Фигуристого. Вдруг по ущелью гулко прокатились громовые раскаты. Павел Назарович, пораженный неожиданностью, стал оглядываться, еще не веря, что это настоящий гром. А в это время из-за хребта навалилась черная туча и за дождевой завесой скрылись вершины гор. Мы остановились.
— Дождь, Павел Назарович, — сказал Мошков.
— Может, и будет, — ответил старик с виноватой улыбкой. — Обманула, значит, скопа, зря тронулись…
