Так что же делать? Расшифровывать, раскадровывать и беллетризовать дневниковые записи? Нет, конечно, это не выход. И если внимательно проследить движение писателя от книги к книге, то можно заметить, как он медленно, но верно уходил от дневникового тона к свободному раскованному повествованию, к художественному обобщению и философскому осмыслению изображаемых событий.
«Пусть простят мне мои спутники, что в книгах „Тропою испытаний“ и „Смерть меня подождет“ смещены многие фактические даты и некоторые места событий, — извинительно признавался сам Федосеев. — По мотивам литературного характера мне пришлось уплотнить материал…»
И особенно показательным в этом отношении является «Последний костер».
Повесть целиком посвящена верному и мудрому другу Григория Федосеева, охотно сопровождавшему его во многих экспедициях, — эвенку Улукиткану. Это своего рода повесть-прощание, повесть-реквием по дорогому человеку.
Начало повести еще мало чем отличается от предыдущих произведений: в ней мы видим живого деятельного Улукиткана в знакомой роли проводника экспедиции. Но вот таежные пути-дороги проводника и начальника экспедиции расходятся, они прощаются. Прощаются, как потом окажется, навсегда.
Улукиткан погибает. Б
Вот он, крутой поворот, если не сказать — уход от экспедиционных дневников! То писал лишь о том, что видел собственными глазами, и даже как бы «стеснялся» углубляться во внутренний мир своих товарищей по экспедиции, в мир их чувств и мыслей (а вдруг не то и не так думал его товарищ, как он напишет!) — теперь же решается на такое.
Решение закономерное, имеющее под собой достаточно серьезные основания.
Так ли уж трудно было писателю домыслить, довообразить состояние своего давнего друга, ход его мыслей в тех или иных обстоятельствах, если он до этого уже не раз видел его в самых разных, в том числе и смертельных обстоятельствах! И когда читаешь вторую часть повести, тебя не покидает чувство, что вместе с Улукитканом у последнего костра незримо сидит и писатель — так все точно, проникновенно и художественно убедительно это написано.
А еще и вот о чем думаешь.
Будучи свободным от жестких канонов документальности, писатель в «Последнем костре» предстал перед читателем как бы в новом качестве, поднялся на новую художественную высоту. И каким многообещающим виделся этот новый этап в творчестве Григория Федосеева!
Но «Последний костер», посвященный Улукиткану, оказался — печальная символика! — последним и для автора…
Свои последние годы Григорий Анисимович Федосеев жил на Кубани, в Краснодаре. Наезжая в Москву по издательским и иным делам, не раз приглашал меня в гости. На Кубани бывать мне не приходилось, хотя еще с институтских времен помнилась и к случаю, в дружеском разговоре, нет-нет да повторялась «зазывная» строчка из стихотворения соседа по общежитию Виктора Гончарова: «Ты был на Кубани?.. А ты побывай!..» Главное же — хотелось поближе познакомиться с таким замечательным человеком, каким представлялся мне по прочитанным книгам Федосеев. (Московские наши встречи чаще всего были чисто деловыми: мне, как члену редакционного совета «Роман-газеты», поручалось рецензирование печатавшихся там произведений Федосеева, а Григорий Анисимович, по великой своей скромности, обычно просил к замечаниям и пожеланиям, высказанным письменно, «добавить» что-нибудь и устно.)
И вот я в Краснодаре, в гостеприимном федосеевском доме. Сидим, ведем неспешный разговор. Хозяин показывает свою коллекцию фотографий, сделанных во время геодезических и топографических экспедиций. Много снимков в истинном и самом полном смысле слова уникальных. Особенно запомнился один: по крутому склону таежного ручья спускается сам хозяин тайги — здоровенный матерый медведище — и глядит не под ноги, не на тропу, а прямо в объектив: должно быть, его внимание привлек диковинный сверкающий предмет в руках стоящего на ручье человека.
— Немножко не в фокусе мишка получился, — посетовал Федосеев, комментируя снимок. — Объектив был поставлен на три метра, а пришлось щелкнуть метров с пяти: я-то стою на самом ручье, а он, видишь, сверху на меня шастает…
«О каком еще фокусе ты говоришь?! — готово было сорваться у меня с языка. — Да ведь ему ничего не стоило в мгновение ока, в один прыжок оказаться…»
Я даже мысленно боюсь договаривать, где мог оказаться медведь; от одного вида такой почти интимной близости человека с могучим диким зверем холодит под лопатками. А Григорий Анисимович мягко так улыбается, будто я рассматриваю снимок, сделанный в зоопарке.
