Явление «взбесившегося автомобиля» («бешеная свинья»!) – пролог гибели мира (у Блока – автомобиль как предвестник явления Командора). А в конце того же года Ходасевич пишет стихотворение, которое так и называется – «Автомобиль»:
Прошло четыре года новой жизни, и демон-автомобиль символизирует разрушение самих основ духа – «я теряю Психею светлую мою». Гибнут не государственная структура или производственные отношения – гибнет Психея, душа человеческая. Кончилась цельность духовного мира. (Вспомним Лосского – «Разрывы, распады, нарушение целости мира».) Вперед выступает разорванное, неполное сознание, о котором еще пойдет речь.
Для Мандельштама грузовик долго – до конца жизни – оставался страшным символом. В 1931 году, вспоминая революционные времена, он писал в одном из вариантов к «Волку»:
Эмма Григорьевна Герштейн вспоминала:
«В рассказах Нади ‹Надежды Яковлевны Мандельштам. –
Думаю, что дело было не столько в лице шофера, сколько в страшных ассоциациях, связанных с самим грузовиком. Сходство ситуаций – грузовики, возившие тех, кто расстреливал, и грузовик, увозивший поэта, прошедшего только что кабинеты ГПУ, в ссылку, – потрясло сознание измученного Мандельштама…
Автомобиль стал в художественном сознании двойником Коня бледного, на котором восседает Смерть.
Это необходимое отступление доказывает принципиальное единство подхода либерально-гуманитарной интеллигенции к процессам, которые приводили к жертвам не менее тяжким, чем гибель конкретных людей. Шло разрушение той основы, на которой только и возможно было возродить гуманное общество…
Если для Пастернака путь к свободе – через природу, для Мандельштама – через культуру прежде всего. «Блаженное, бессмысленное слово» – апофеоз поэзии, неподвластной «низкой пользе», «низкому смыслу» (пушкинское – «Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв»), – растворенное в «бархате всемирной пустоты», вот защита и спасенье. И здесь же опора на Пушкина:
демонстративная вариация пушкинского:
