Георгий Иванов вспоминал, как в Париже, уже в эмиграции, увидел фотографии Каннегисера, сделанные в ЧК, после многомесячных допросов, незадолго до казни:
«Два маленьких бледных отпечатка, такие, как делают для паспортов.
Особенно страшен один, в профиль. Это – Каннегисер? Тот, которого мы знали, красивый, веселый, гордый мальчик?
Да, Каннегисер. Только ни его красоты, ни его молодости, ни веселья, ни стихов – уже нет. Осталось на этом лице только одно – гордость»[88].
Сознание своей обреченности, появившееся у Ахматовой еще в 1917 году, последовательно нарастало и достигло апогея после августа 1921 года.
Я уверен, что после страшного августа и было написано стихотворение «Другой голос»:
Если мы вспомним строки Гумилева из стихотворения «Рабочий»:
то нам станет ясно, чей это голос. С этого времени убитый Гумилев мучительно и неизменно присутствует в памяти и стихах Ахматовой не просто как человек, преданно ее любивший, ее муж и отец ее сына, но как символ ненавистной ей безграничной жестокости власти, принципиального антигуманизма и враждебности тем основам жизни, которые для Ахматовой были непреложны. Гибель Гумилева, которого она давно уже не любила, но с которым была связана, как оказалось, нерасторжимой глубочайшей связью, убийство Гумилева сконцентрировало в себе весь ужас окружающей реальности, невыносимую тяжесть существования и ожидание собственной гибели.
В 1922 году, судя по датировке в авторском перечне, написано было «Предсказание»:
И здесь мощная подспудная интонационная связь с Блоком:
Такие вещи не бывают случайны. Думая о погубленном Гумилеве, Ахматова вольно или невольно сочетала его гибель с недавней гибелью Блока… «Предсказание» – это, конечно же, монолог убитого Гумилева. Она постоянно теперь слышала обращенную к ней речь казненного мужа.
27 августа – на следующий день после казни:
Разумеется, не надо искать в комплексе стихов, так или иначе посвященных гибели Гумилева, буквальных примет. Конечно же, чекисты закапывали расстрелянных в ямы без гробов и чугунных оград. Так же, как не на снегу казнили участников «таганцевского заговора», и вряд ли кололи их штыками. Разве в этом дело?
30 августа датированы стихи все о том же:
