«СТРУГАЦКИЕ, Аркадий Натанович (р. 28.VIII.1925, Батуми) и Борис Натанович (р. 15.IV.1933, Ленинград) — рус. сов. писатели. Братья.» — так начинается статья в седьмом томе Краткой литературной энциклопедии, вышедшем в 1972 году. В статье есть фотография, сделанная, по-видимому, лет па пять раньше: братья стоят у дощатого книжного стеллажа в ленинградской квартире Бориса Натановича. Молодые, очень серьезные, но с едва уловимым выражением — веселья? иронии? Старшего к тому времени жизнь уже покрутила. Была работа — с шестнадцати лет, учеба в артиллерийском училище и Военном институте иностранных языков (японский и английский языки, специальность — переводчик- референт). Была армейская служба на Дальнем Востоке — дивизионный переводчик, преподаватель в военной школе. Демобилизовался в 1955 году, поселился в Москве, работал редактором, начал пробовать силы в литературе. Жизнь младшего сложилась много проще: школа — Ленинградский университет — в двадцать два года, то есть все в том же 1955, стал звездным астрономом и попал на работу в знаменитую Пулковскую обсерваторию, что под Ленинградом. Чуть позже Аркадий и Борис начали писать вместе, и в январе 1958 года была опубликована их первая повесть — «Извне». Аркадий Натанович не увидел первого тома первого собрания сочинений братьев Стругацких. Он умер 12 октября 1991 года.
Я глубоко убежден, что о жизни писателя ничего сообщать не нужно: вся необходимая информация содержится в его творчестве. Может быть, читателю следует знать лишь о переломах жизни писателя — тех поворотах, которые отбрасывают тень на все созданные произведения.
В жизни братьев Стругацких таким переломом была война, и особо — гитлеровско-сталинское злодеяние, которое принято называть ленинградской блокадой. Война и блокада — вот что их сформировало. Сейчас в это нелегко поверить, минуло полвека, наша трусливая память отторгла правду, которую и в воображении трудно вынести, и нам кажется, что другие тоже забыли — прошло, загладилось...
Они были мальчишками: Аркадию не хватало двух месяцев до шестнадцатилетия, Борису только исполнилось восемь. Росли спокойно, ровно, в тихой интеллигентной семье: мать — учительница, отец — искусствовед. В воскресный полдень 22 июня жизнь рухнула. Аркадия послали рыть окопы под Ленинградом, и его, вместе с другими старшеклассниками, накрыла волна немецкого наступления. Он ушел — с боем, отстреливаясь... Домой вернулся взрослым человеком.
Потом была блокада. Братья ее вынесли, спаслись, но ужас пережитого был так велик, что они молчали о блокаде, ничего не переносили на бумагу, молчали тридцать лет — до очередного перелома жизни.
Как раз в 1972 году, когда вышел седьмой том энциклопедии, настало очень трудное для них время, и братья писали «Град обреченный», не рассчитывая на публикацию, «в стол», для себя. Там есть полторы страницы о блокаде: «Вот в Ленинграде никакой ряби не было, был холод, жуткий, свирепый, и замерзающие кричали в обледенелых подъездах — все тише и тише, по многу часов...»
Сжатый, тесный, словно не хватает воздуха, рассказ, с постоянным рефреном: «умирал... тоже умирал... тоже умирал...» — повествование идет как бы от лица младшего из братьев. «Я бы там обязательно сошел с ума. Меня спасло то, что я был маленький. Маленькие просто умирали...» И еще он вспоминает: «Вот уже брат с отцом снесли по обледенелой лестнице и сложили в штабель трупов во дворе тело бабушки». Потом умер отец, а мать и дети непонятно как выжили...
Таким вот способом жизнь готовила их к литературной работе. И потом, словно взяв за правило, все время вела братьев по краю — давала выжить, выскочить, но как бы чудом. Не было, конечно же, никаких чудес, было родительское наследство: здоровье, и невероятная работоспособность, и талант.
Почему я начал эти заметки с выхода энциклопедии: в 1972 году уже могло бы выйти собрание произведений Стругацких, уже восемнадцать крупных вещей были написаны, да еще переводы, сценарии... Уже была громкая слава, книги пошли по всему миру. Только-только вышла статья канадского литературоведа Дарко Сувина, где он назвал Стругацких «несомненными первопроходцами в советской научной фантастике». Но тут-то их и «закрыли» — было такое выражение. Разумеется, не в одночасье закрыли, им лет семь-восемь дали порезвиться, а потом начали крутить рукоять пресса, выжимая из редакционных планов лучшие вещи Стругацких. В конце шестидесятых попали под запрет «Улитка на склоне» и «Гадкие лебеди», примерно в 1971 — полный «стоп», замок щелкнул. Кто-то дал команду: Стругацких не печатать! И тогда случилось чудо: не все взяли под козырек. Два журнала — «Аврора» в Ленинграде и «Знание — сила» в Москве — как-то пробились, что-то кому-то доказали и продолжали Стругацких публиковать. Честь и хвала редакторам, они серьезно рисковали, но задумаемся: почему они пошли на риск? Обаяние таланта? Разумеется. Для любимых писателей можно совершить многое... Но не только. Именно в начале семидесятых годов популярность Стругацких достигла высшей точки. Нет, не так: высшего уровня, на котором и держится до сих пор. Начали создаваться клубы любителей Стругацких, вовсю заработал самиздат — книги ксерокопировались, перепечатывались на пишущих машинках и принтерах компьютеров, переписывались от руки — да-да, переписывались, я сам такие книги видел... Читатели требовали Стругацких, и имя этим читателям было легион: школьники, студенты, инженерная и научная молодежь и вообще научные работники, притом не гуманитарии, которых власть от веку презирала, а люди для власти важные, изобретавшие ядерное оружие и вычислявшие траектории ракет и спутников. И зона молчания не замкнулась вокруг писателей — с огромной неохотой, с оттяжками и оговорками, люди из начальственных кабинетов пропускали их вещи в печать.
Это было трудное десятилетие: книги не выходят, а жить на что-то нужно. Аркадий Натанович взялся за переводы, Борис Натанович подрабатывал в Пулкове. И, конечно, они продолжали писать.
