— Скажите вашему хозяину, что я прошу только одного: я желаю, чтобы меня расстреляли, как солдата, а не вешали, как вора.
— Тоже еще фантазия! — сказал Барбассон. — Знаем мы этих героев, подкупающих негодяев вроде Кишнайи для убийства!
— Он вспомнил, что хотел нас повесить, — вмешался Нариндра — и сам боится той же участи.
— Так же верно, как то, что я сын своего отца, он хочет показать себя стоиком, чтобы затронуть чувствительную струнку Сердара и тем спасти свою жизнь… Увидим, увидим, но, по-моему, он в сто раз больше Рам-Шудора заслуживает веревки.
Из форта послали вдогонку еще несколько ядер, но, убедившись в своем бессилии перед быстрым ходом «Раджи», который находился теперь вне досягаемости выстрелов, решили прекратить стрельбу.
Так как во всем порту Пуант-де-Галль не оказалось больше ни одного судна, которое можно было бы отправить по их следам, наши авантюристы решили не ждать «Дианы» и направились в Гоа.
Они буквально падали от усталости после целого ряда ночей, проведенных без сна, а потому Сердар, несмотря на все свое желание тотчас же вступить в решительный разговор со своим врагом, вынужден был уступить просьбе своих товарищей и дать им несколько часов отдыха. Решено было поэтому отложить до вечера торжественное заседание, на котором все они должны были присутствовать.
ДЕНЬ ПРОШЕЛ БЕЗ ВСЯКИХ ПРИКЛЮЧЕНИЙ, и в условленный час, после того как Барбассон отдал нужные распоряжения, Сердар и его товарищи собрались в большой гостиной яхты, приготовленной для этого случая.
— Друзья мои, — сказал Сердар, — вы представляете настоящий суд, и я приглашаю вас быть моими судьями; я хочу, чтобы вы могли взвесить все, что произошло с той и с другой стороны, и решить, на какой из них право и справедливость. Все, что вы по зрелом и спокойном размышлении найдете справедливым, я исполню без страха и колебаний, клянусь в том своей честью. Забудьте все, что я говорил вам в часы душевных излияний, потому что ради Барбассона, который ничего или почти ничего не знает, я должен рассказать все с самого начала.
Барбассон был избран двумя своими коллегами президентом военного суда как наиболее способный дать отпор сэру Уильяму. Все трое сели вокруг стола, и тогда по их приказу привели сэра Уильяма. Последний с презрением окинул взглядом собравшееся общество и, узнав Барбассона, тотчас же бросился в атаку, воскликнув:
— Вот и вы, благородный герцог! Вы забыли познакомить меня со всеми вашими титулами и не прибавили к ним титулы атамана разбойников и президента комитета убийц.
— Эти господа не ваши судьи, сэр Уильям Браун, — вмешался Сердар, — и вы напрасно оскорбляете их. Они мои судьи… Я просил их оценить мое прошлое и сказать мне, не злоупотребил ли я своими правами, поступая известным образом по отношению к вам. Вы будете иметь дело только со мной, и если я приказал доставить вас сюда, то лишь для того, чтобы вы присутствовали при моих объяснениях и могли уличить меня в том случае, если какая-нибудь ложь сорвется у меня с языка.
— По какому праву вы себе позволяете…
— Никаких споров на эту тему, сэр Уильям, — прервал его Сердар, голос которого начинал дрожать от гнева при виде человека, столько лет заставлявшего его страдать. — Говорить о праве не смеет тот, кто еще вчера подкупал тхугов, чтобы убить меня… Ради Бога, замолчите, не смейте оскорблять этих честных людей, которые не способны на подлый поступок, иначе я прикажу бросить вас в воду, как собаку!
Барбассон не узнавал Сердара, который по его собственному выражению был «мокрой курицей». Он никогда не видел Сердара в момент, когда тот вставал на защиту справедливости, а в данном случае речь шла о том, чтобы не позволить низкому негодяю, сгубившему его, оскорблять близких ему друзей. Выслушав это обращение, сэр Уильям опустил голову и ничего не отвечал.
— Итак, вы меня поняли, сударь, — продолжал Сердар, — собственные поступки я предаю на суд своих честных товарищей… Будьте покойны, мы с вами поговорим потом лицом к лицу. Двадцать лет ждал я этого великого часа, вы можете подождать десять минут и затем узнаете, чего я, собственно, от вас хочу.
И он начал:
— Друзья мои, вследствие обстоятельств, быть может более благоприятных, чем того заслуживали мои личные достоинства, я уже в двадцать два года был капитаном, имел орден и был причислен к французскому посольству в Лондоне. Как и все мои коллеги, я часто посещал «Military and navy Club», т. е. военный и морской клуб. Там я познакомился со многими английскими офицерами и в том числе с поручиком «horse's guards», конной гвардии, Уильямом Пирсом, который после смерти своего отца и старшего брата унаследовал титул лорда Брауна и место в палате лордов. Человек этот был моим близким другом.
