Там я сумел защищаться… я рассказал все подробности посещения двух английских офицеров и их необъяснимого поведения; я сообщил о том факте, что тот из двух офицеров, который сделался впоследствии лордом Брауном, уплатил неожиданно более полумиллиона долгов. Я закончил свою речь следующими словами: «Это дело, господа, стоило, вероятно, несколько миллионов и могло соблазнить младшего сына знатной семьи, не имеющего никакого состояния. Но чего мог желать французский офицер, капитан двадцати двух лет, награжденный орденом и имеющий ежегодный доход в триста тысяч франков… Офицер, который, как я уже доказал вам, не играл в карты, не держал пари, не участвовал в скачках и расходовал только десятую часть своих доходов? На что мне было золото России, которая будто бы купила эти нужные ей бумаги…»
Я говорил два часа, говорил, внушительно, с негодованием — и меня выслушали… Но была одна существенная улика два найденных у меня письма. Я убедил своих судей, но они не могли оправдать меня. Они сделали все, что могли: устранили обвинение в краже со взломом и в простой краже, но так как обвинение было необходимо во избежание серьезных столкновений с Англией, то меня обвинили в злоупотреблении доверенными мне документами, содержание которых будто бы было мне сообщено, что являлось крайней нелепостью и в нравственном отношении было равносильно оправданию. Последствия этого были для меня ужасны; я избежал тюрьмы, но меня разжаловали и отняли орден Почетного легиона.
Не буду говорить вам о страданиях моей семьи, я много раз рассказывал вам об этом в минуты своего отчаяния… Я хотел умереть, но мать заклинала меня жить и искать доказательств своей невинности для восстановления своего честного имени. Я поклялся ей, что ни при каких обстоятельствах не буду покушаться на свою жизнь. Я отправился в Лондон и, как призрак, как тень, преследовал двух негодяев, которые погубили меня, надеясь рано или поздно найти что-нибудь для уличения их в подлости. Я был богат и мог бросать золото покупать преданных себе людей; я добился того, что завел свою собственную полицию, которая день и ночь преследовала их. Горе тому из них, который совершил бы какую-нибудь неосторожность, чей разговор подслушали бы, ибо даже у стен были глаза и уши. Негодяи, чувствуя себя окруженными непроницаемой сетью шпионов, обратились к влиянию своих родных и добились, чтобы их отправили в армию Ост-Индской компании. Но об этом я узнал только, когда потерял их из виду и не мог найти их следов.
Был однако, один человек, который знал, что я невиновен, но не мог исправить ошибку правосудия. Лорд Ингрэм, бывший в то время английским посланником в России, услышал во время частной беседы с одним из тамошних высоких сановников, когда они заговорили о пропаже знаменитой корреспонденции, следующее заявление:
— Клянусь честью, капитан де Монмор-Монморен неповинен в том, в чем его упрекают.
Да будет благословенно имя благородного лорда! Он всегда при всяком удобном случае защищал меня, и мой отец благодаря ему мог перед смертью закрыть глаза, сняв с меня проклятие, которое он призвал на мою голову; он был в отчаянии, что ему не удастся дожить до дня моего оправдания.
Я мог бы кончить на этом, друзья мои, но я хочу познакомить вас еще с одним фактом, который является главной побудительной причиной, заставивший меня просить вас помочь мне в сегодняшнем акте правосудия. Один из двух негодяев, которые похитили переписку и затем, чтобы отвлечь от себя подозрение, подложили мне два письма в мои папки, а именно, поручик Бёрнс, получивший затем чин полковника и смертельно раненый в крымской кампании, не хотел умереть, имея такое преступление на своей совести. Он написал подробный отчет о случившемся, указал своего сообщника, способ, с помощью которого они открыли потайной шкаф, и рассказал о том, как они погубили меня; в конце он просил у меня прощения, чтобы, говорил он, получить прощение верховного судьи, перед которым он готовился предстать… Он просил католического священника, который присутствовал при этом в качестве свидетеля, подписать этот отчет.
Уильям Пирс, бывший в то время генералом, командующим бригадой, в которой служил Бёрнс, был свидетелем его раскаяния. Он боялся его признаний, а потому поручил следить за ним и в решительную минуту дать ему знать обо всем. В ночь, последовавшую за смертью полковника, это важное признание, отданное на хранение священнику, было украдено из палатки последнего в то время, как он спал. Кем? Вы должны догадаться… Генералом Пирсом, теперешним лордом Брауном.
— Это ложь! — прервал его последний, не произнесший ни единого слова во время этого длинного рассказа.
— О! Только на это вы нашли возможность возразить мне? — спросил Сердар с презрительной улыбкой. — Вот что уличит вас: сообщение священника, который, негодуя на совершенную у него кражу, написал обо всем этом моей семье.
И Сердар вынул из своего портфеля письмо и передал его Барбассону.
— Клянусь честью, — продолжал сэр Уильям, — я не похищал признание Бёрнса, о котором вы говорите.
