Сначала Кэт решила совсем не выходить из своей комнаты в этот вечер, чтобы избежать встречи с Эзрой, но беспокойство ее было слишком велико, ее сжигало нетерпение, и она не находила себе места. Надо выйти подышать свежим воздухом, наконец решила она и стала осторожно спускаться с лестницы, стараясь ступать как можно тише, чтобы ее шагов не услышали мужчины, беседовавшие в столовой. Все же какой-то шорох, по-видимому, долетел до них, потому что разговор внезапно оборвался, и за дверью столовой воцарилась мертвая тишина.
Кэт остановилась на небольшой лужайке перед домом. Здесь когда-то были разбиты цветочные клумбы, но теперь никто за ними не ухаживал, и они все заросли сорняками. Чтобы чем-нибудь себя занять, Кэт присела на корточки возле одной из клумб и принялась выпалывать сорняки. В центре клумбы торчали засохшие стебли роз, и Кэт удалила их и стала наводить порядок среди тех растений, которых еще не успели заглушить сорняки. Она работала с лихорадочным усердием, но время от времени замирала, чутко прислушиваясь к каждому звуку, и вглядываясь в глубь темной аллеи.
В разгар работы она случайно обернулась и поглядела на дом. Окна столовой выходили прямо на лужайку, и в одном из них она увидела троих мужчин. Все трое смотрели на нее. Оба Гердлстона, словно подтверждая что-то стоящему между ними незнакомцу, согласно кивнули головой, указывая на Кэт, а незнакомец смотрел на нее с большим интересом. Глаза их встретились, и Кэт подумала, что никогда еще не видела более грубого и свирепого лица. Незнакомец смеялся, багровые щеки его лоснились. Эзра, наоборот, был бледен и казался озабоченным. Заметив, что Кэт смотрит на них, все трое поспешно отошли от окна. Кэт видела их в окне всего несколько мгновений, но эти три лица — свирепое, багровое лицо незнакомца посередине и два бледных, угрюмых, столь хорошо знакомых лица справа и слева — врезались ей в память.
Джон Гердлстон был очень доволен, что его сообщники не замедлили прибыть и, следовательно, его замысел может наконец осуществиться; он принял их с радушием, совершенно несвойственным его натуре.
— Как всегда, пунктуален, дорогой мой мальчик, как всегда, верен своему слову, — сказал он. — Положительно ты образец для всех наших молодых дельцов. И вас, мистер Бурт, — продолжал он, пожимая загрубелую руку рудокопа, — я счастлив приветствовать в этой обители, сколь ни прискорбны для меня обстоятельства, заставившие вас прибыть сюда.
— Об этом поговорим потом, — прервал его Эзра. — Мы с Буртом еще не обедали.
— Подыхаю с голоду, будь я проклят, — проворчал Бурт, тяжело опускаясь на стул. Эзра неусыпно следил за ним всю дорогу, чтобы не дать ему напиться, и Бурт был трезв или, во всяком случае, настолько трезв, насколько это достижимо для человека, чей мозг пропитан алкоголем.
Гердлстон кликнул миссис Джоррокс, и она накрыла на стол: постелила скатерть, поставила кусок холодной солонины и кувшин пива. Эзра не проявил аппетита, но Бурт насыщался весьма жадно и то и дело наполнял свой стакан пивом. Когда с едой было покончено и кувшин опустошен, он удовлетворенно икнул, вытащил из кармана пачку черного табака, отрезал от нее кусок и принялся набивать трубку. Эзра пододвинул свой стул поближе к огню, и отец его сделал то же самое, предварительно отослав служанку и тщательно заперев за нею дверь.
— Ты уже переговорил со своим приятелем относительно нашего дела? — спросил он сына, указав кивком головы на Бурта.
— Говорил. Я все ему разъяснил.
— Пятьсот фунтов наличными, и вы меня бесплатно переправляете в Африку, — заявил Бурт.
— Такой энергичный человек, как вы, с пятью сотнями в кармане может больших дел натворить в колониях, — заметил Джон Гердлстон.
— Чего я там натворю — это уже не ваша забота, хозяин, — угрюмо проворчал Бурт. — Я делаю свое дело — вы платите мне денежки, а остальное вас не касается.
— Совершенно справедливо, — примирительно сказал старый коммерсант. — Вы вольны делать с вашими деньгами все, что вам заблагорассудится.
— И у вас не спрошусь, — буркнул рудокоп. Казалось, он нарочно нарывается на ссору, но таков уж был его раздражительный, неуживчивый нрав.
— Теперь вопрос только в том, как все это осуществить, — вмешался Эзра. Ему было явно не по себе, он нервничал. При всей его черствости ему не хватало псевдо-религиозного фанатизма отца и полного душевного огрубения Бурта, и мысль о том, что им предстояло совершить, приводила его в содрогание. Веки у него покраснели, взгляд был тускл, он сидел как-то боком, закинув одну руку за спинку стула, а другой беспокойно барабанил по колену. — У вас, без сомнения, уже созрел в голове какой-то план, — продолжал он, обращаясь к отцу. — Значит, пора приводить его в исполнение, иначе нам на Фенчерч-стрит придется прикрыть свою лавочку.
При одном упоминании о грозящем банкротстве отец вздрогнул.
— Все, что угодно, только не это, — сказал он.
— Не успеете оглянуться, как до этого дойдет. Я всю неделю сражался против этого, как сатана.
— А что у тебя с губой? Она как будто распухла.
