Многоуважаемый г. Вестхейм!
Вы пригласили меня оживить мои воспоминания о возникновении «Синего всадника».
Сегодня — спустя так много лет — желание это оправданно, и я исполню его охотно.
Сегодня — спустя так много лет — духовная атмосфера Мюнхена, города, который несмотря на все остается дорогим для меня, изменилась основательно. Швабинг, в те дни такой шумный и беспокойный, стал тихим — ни звука не доносится оттуда. Жаль прекрасный Мюнхен и еще больше жаль уже почти комичный, изрядно эксцентричный и самодовольный Швабинг, на улицах которого человек — мужчина или женщина — без палитры или без холста, или, по меньшей степени, без папки немедленно обращал на себя внимание. Как «чужак» в «гнезде». Все рисовали… или писали стихи, или музицировали, или увлекались танцами. Под крышей каждого дома можно было найти по крайней мере два ателье, где порой не столько много писали красками, сколько дискутировали, диспутировали, философствовали или изрядно выпивали (в меру кошелька — чем более по моральным обстоятельствам…).
«Что такое Швабинг?» — некто из Берлина однажды спросил в Мюнхене.
«Это северная часть города», — сказал один мюнхенец.
«Отнюдь, — ответил другой, — это состояние ума». И это было правильно.
Швабинг был духовным островом посреди широкого мира, в Германии, в основном даже для Мюнхена.
Здесь жил я долгие годы. Здесь написал первую абстрактную картину. Здесь вынашивал свои мысли о «чистой» живописи, о чистом искусстве. Я стремился, в противовес «аналитическому», открыть синтетические взаимосвязи, мечтал о приходе «великого синтеза», чувствуя себя обязанным передавать мысли не только окружающим на моем острове, но и человечеству вдали от него. Я считал их плодотворными, необходимыми.
Так появилась сама собой из моих беглых заметок «pro doma sua» [букв., за свой дом (т. е. по личному вопросу) (лат.)] моя первая книга «О духовном в искусстве». В 1910 году я положил ее, полностью законченный текст, в ящик стола, так как ни один издатель не имел мужества рискнуть (как оказалось, совсем незначительно) деньгами на публикацию.
Даже теплое сочувствие, высказанное великим Гуго фон Чуди, не дало ничего.
К этому времени созрело мое желание составить книгу (род альманаха), в которой исключительно художники могли выступить как авторы. Я мечтал о художниках и музыкантах, в первую очередь. Гибельное обособление одного искусства от другого, «искусства» от народного и детского искусства, от «этнографии»{104}, возводившее крепкие стены между тем, что в моих глазах так тесно связано, что, представляя идентичные явления, словом, синтетические взаимоотношения, — не оставляли меня в покое. Сегодня это может показаться примечательным, что долгое время я не мог найти ни соратников, ни средств, ни просто достаточного интереса для этого проекта.
Эти дни видели неистовые муки рождения многих «измов», в то время не обращающих внимания на синтетическое восприятие и чьи главные интересы лежали в полной темперамента «гражданской войне». Почти одновременно (1911-1912) в живописи появились два значительных «направления»: кубизм и абстрактная (абсолютная) живопись. В то же время футуризм, дадаизм и (вскоре всепобеждающий) экспрессионизм.
Вы с трудом могли бы разглядеть нас в этом дыму!
Атональная музыка и ее, бывший в то время объектом общих насмешек, мастер Арнольд Шёнберг волновали сердца не менее, чем уже упоминаемые живописные измы.
Тогда я смог узнать Шёнберга и тотчас обрести в нем увлеченного последователя идеи «Синего всадника». (В то время мы только обменивались письмами: наше личное знакомство состоялось позже.)
С рядом будущих авторов я уже вступил тогда в деловые отношения.
«Синий всадник» был в будущем, еще без следов возможного воплощения.
И тогда из Зиндельсдорфа пришел Франц Марк.
Разговаривали охотно: мы понимали друг друга полностью. В этом незабываемом человеке я нашел тогда очень редкий экземпляр (и сегодня не столь же редкий?) художника, который мог видеть далеко за границы своего «хутора», который скорее внутренне, чем внешне, восстал против всех связывающих, сдерживающих традиций.
За появление «Духовного» в издательстве Р. Пипер я благодарен Францу Марку: это он спланировал путь.
Каждый день, вечерами, а то и до полуночи, обсуждали мы наш проект. С самого начала было нам ясно то, что мы должны предпочесть строго диктаторский образ действий: полная свобода для претворения воплощаемой идеи.
Франц Марк протянул руку помощи тогда очень юному Августу Макке. Мы поставили перед ним задачу представить преимущественно этнографический материал, которым мы и сами также занимались. Он разрешил эту задачу блестяще и получил другую — написать заметку о масках, которую он выполнил так же хорошо.
Я позаботился о русских (художниках, композиторах, теоретиках) и перевел их статьи.
Марк привез из Берлина большое число страниц «Моста», который тогда как раз появился и который в Мюнхене был совершенно незнаком.
