Ситник. Такой информации уже просто не существовало. Когда Короткевич попал в гестапо, все уже было кончено. Подпольный обком разгромлен, половина партизанских отрядов разбита. Чего они добивались от этого парня? Что выпытывали? Значит, он знал что-то, весьма для них важное. А следствие, видно, велось капитально… Начальником гестапо здесь был Мюнстер. Садист невероятный. Все они бежали в одну ночь, даже не успев расстрелять узников в камерах. Эти люди, чудом уцелевшие, как раз и показали, что Короткевича пытали очень долго… Вот и все. Будут какие-нибудь новости по этому делу — позвоню.
Кондаков. Откуда этим новостям-то взяться?
Ситник. А жизнь, Рем Степанович, течет, так сказать. Знаете, есть такие слова: «Никто не забыт, ничто не забыто»?
Кондаков. Знаю.
Ситник. Вот так оно и есть — никто не забыт и ничто не забыто.
Кулисы областного театра. Кондаков стучится в дверь гримуборной.
Кондаков. Простите, пожалуйста, могу ли я видеть артистку Воеводину?
Голос из-за двери: «Минутку!» Из гримуборной показалась Воеводина. Она в костюме королевы с короной на голове.
Воеводина. Я — Воеводина.
Кондаков. Здравствуйте, моя фамилия Кондаков. У вас есть брат…
Воеводина. Какой брат?
Кондаков. Вы — Воеводина Любовь Адамовна?
Воеводина. Ну и что?
Кондаков. Значит, у вас есть родной брат, Короткевич Иван Адамович.
Воеводина. Вы что — из психушки?
Кондаков. Из больницы. Я — лечащий врач Ивана Адамовича.
Воеводина. Скажите, пожалуйста, какая шишка! Кто вам дал право врываться за кулисы во время спектакля?
Кондаков. Одну минутку, Любовь Адамовна!
Воеводина. Я тысячу раз говорила, и даже самой Чуприковой, — ничего не получится. Это дело давно решенное! Я живу в стесненных материальных условиях! Работаю как ломовая лошадь, муж тоже работает, никого нет дома допоздна! Все!
Кондаков. Только один вопрос.
Воеводина. Знаю я эти вопросы! «Родная кровь, как вы так можете?» Да, могу! Некому за ним ухаживать. Не возьму я его, а силой — не заставите!
Кондаков. А мы вам его и не отдадим! Даже если вы будете очень об этом просить!
Прозвенело три звонка.
Воеводина
Кондаков. Это вы его разыскали после ухода немцев?
Воеводина. Да, я.
Кондаков. Где?
Воеводина. Где! В гестапо.
Кондаков. Он что-нибудь рассказал вам?
Воеводина. Ничего не говорил. Бубнил одно и то же: «Нигде не был, никого не знаю».
Кондаков. Вы мыли его после гестапо?
Воеводина. А как же? Конечно, мыла.
Кондаков. Не заметили на спине или на руках следов инъекций? Уколов?
Воеводина. Да у него и спины-то не было! Мясо клочьями висело!
Кондаков. А на кистях рук? Следы от ожогов, от сильных ударов?
Воеводина. Черный он был весь. Черный и… неживой.
Кондаков. Сколько вам тогда было лет?
Воеводина. В сорок четвертом? Господи, тринадцать…
Подошел артист Янишевский в костюме принца.
Янишевский. Люб, когда ты меня целуешь во втором акте, ты мне короной лоб царапаешь. Повыше целуй, куда-нибудь в глаз.
Воеводина. Что я тебе, любовница? Я — мать!
Янишевский. Так лоб не царапай, если мать!
Воеводина. Ладно.
Кондаков. В общем, все.
Воеводина. Тогда — привет!
Кондаков
Янишевский. Дают играть, не жалуюсь… А что?
Кондаков. Хочу предложить вам роль.
Янишевский. Где?
Кондаков. Вне стен театра. Как ваша фамилия?
Янишевский. Янишевский. А что — халтура?
Кондаков. Считайте, что так.
Янишевский. Вы — режиссер?
Кондаков. В данном случае — да. Где я вас найду?
Янишевский. Подождите, пожалуйста, здесь. Сейчас я зарежу одного отрицательного типа, потом меня ранят, потом начнется свалка и меня вот сюда вынесут на носилках. Подождете?
Кондаков. Хорошо.
Ординаторская. Косавец и Воронкова, женщина с хозяйственной сумкой.
Косавец. Маргарита Васильевна, хочу с вами посоветоваться относительно дальнейшего лечения вашего мужа. Думаю сделать ему операцию.
Воронкова. Операцию?
Косавец. Да. Она называется — пункция.
Воронкова. Че резать-то будете?
