Том 2. Проза и драматургия полностью

Кондаков (к залу). Где же я совершил ошибку? Да. Я совершил ошибку, когда поехал в Пулковский аэропорт. Унизил себя… Почти двое суток просидел в кресле на галерее, наблюдая за регистрацией билетов на Симферополь. Наконец они появились — моя Ириша и ее возлюбленный. Такой вялый тюфячок. Как он увел от меня жену? Художник-оформитель… оформитель чужих несчастий… Чем он ее взял? Надеюсь, не деньгами… Ирина все оглядывалась, будто чувствовала, что я здесь. Больше всего меня вдруг поразила наша клетчатая сумка, из которой торчали ласты… торчали точно так же, как и в те годы, когда мы с Иришей улетали в тот же Симферополь. Я чуть не поседел из-за этой сумки нашей, в серую клеточку. Я купил ее давным-давно в Берлине, в магазине на Александерплац. Она прошла через весь наш роман с Иришей, потом — через всю нашу жизнь. Теперь эта сумка уезжала от меня, будто символизируя мое горе. Я поднялся с кожаного кресла, на котором просидел двое суток, и даже сделал несколько шагов по направлению к ним, чувствуя, как все темнеет у меня перед глазами. Но какой-то умный и рассудительный мальчик — тот, что когда-то завел «Тетрадь клятв», играл в футбол на пустырях Охты, учился летать на самолете у инструктора Бориса Жучкова и был надеждой и ершистым оппонентом академика Марковского, — вовремя остановил меня, быстро и точно поставив диагноз: «Состояние аффекта». Он взял меня за ручку, отвел обратно в кресло, дал закурить, одновременно сунув в руки таблетку седуксена. Но седуксен я не взял. Довольно тупо прождал, когда кончится регистрация и пассажиры этого рейса уедут на горизонтальном языке эскалатора в другую, предназначенную для них жизнь. Я еле доехал домой. Чего я добился? Я ведь и так знал, что она разлюбила меня. Просто унизил себя этой поездкой, и все…

^{Вошла Лариса.}

Лариса. Рем Степанович, вы устали?

Кондаков. Нет-нет, просто задумался.

Лариса. Может, отложим?

Кондаков. С какой стати?

Лариса. У вас было сегодня много работы.

Кондаков. В больнице всегда много работы. Но вообще-то Максаков помучил нас с Львом Михайловичем. Неприятный тип, тяжелый. Что с Короткевичем?

Лариса. Готовлю.

Кондаков. Давайте. Электроды на голову крепить пластырем. А эти вот на виски.

Лариса. Рем Степанович, сознаться вам в одном грехе?

Кондаков. Вообще-то я не священник, но если это облегчит душу…

Лариса. Я вчера гадала на вас.

Кондаков. Методика, надеюсь, проверенная? На кофейной гуще, на ромашке?

Лариса. Методика проверенная. На картах.

Кондаков. И что же вышло? Дальняя дорога?

Лариса. Вы кого-то любите.

Кондаков. Пиковую даму?

Лариса. Нет, бубновую.

Кондаков. Ну, а гадали вы на занятиях в вечернем университете?

Лариса. Это не важно. Вы кого-то любите.

Кондаков. И я упал в ваших глазах?

Лариса. А вас это испугало бы?

Кондаков. Конечно. Упасть в глазах ангела — значит, потерять надежду на райскую жизнь.

Лариса. Знаете, Рем Степанович, когда имеешь дело с людьми, с которыми поработал дьявол, волей-неволей приходится быть ангелом.

Кондаков. Вы, Лариса, высказали глубокую и очень важную для меня мысль.

Лариса. Сейчас?

Кондаков. Да, только что.

Лариса. Нет, я высказала ее раньше.

Кондаков. Да? Какую?

Лариса. Вы кого-то любите… Пойду готовить Короткевича.

^{В дверь постучали. На пороге возник артист Янишевский. Лариса ушла. Янишевский снял плащ, под плащом оказалась полная форма гестаповского офицера. Явно нервничая, он сел, закурил.}

Янишевский. Обратно-то выпустят?

Кондаков. А чего тебе тут делать-то? У нас есть санаторное отделение, отдохнуть можно прекрасно. Подумай.

Янишевский. Шутки у тебя, Рем, дурацкие.

Кондаков. Шутки такие же, как и вопросы. Значит, повторяю. Человек, которым мы с тобой будем заниматься, невосприимчив к окружающему миру. К сегодняшнему дню оказались бесполезными все методы его лечения. Мы с тобой начнем психодраму. Восстановим обстоятельства, которые были пусковым моментом его болезни. Очевидно, это случилось при допросе в гестапо. Мы восстановим внешнюю атрибутику допроса: фигура в форме, крик, угрозы. Если — в случае чудовищного везения — у него возникнет хоть крошечная новая реакция на эту атмосферу, я включу аппарат. Мы зафиксируем эту реакцию. Не знаю, как долго нам придется заниматься этим. Может, чудо произойдет сегодня. Может, через год. Если ты устанешь — найду другого человека.

Янишевский. Рем, я уже тебе сказал…

Кондаков. Это я — на будущее… Задача твоя простая: ты ведешь допрос. Делай это резко, не стесняясь. Думаю, что твои прототипы делали это, не стесняясь. Стучи по столу, меняй ритм от крика к шепоту… я не режиссер, тебе видней.

Янишевский. Ну, а вдвоем мы справимся?