Местность «Вайсензее» богата проточными озерами. В озерах водятся сомы, щуки, налимы, карпы, окуни и лягушки. В особенности изобильны последние.
Поселок «Доппель-кюммель» стоит у небольшого озерца того же названия. В озере, следуя общему правилу, больше лягушек, чем рыбы. Однако находятся рыбаки из жителей поселка, которые упорно, из ночи в ночь, ловят в озере сомов. Одним из таких является престарелый Фридрих Кюммель.
В текущий вечер означенный рыбак сидит около потрескивающего и шипящего костра на своем излюбленном месте – под сенью кряжистой и мшистой ивы, сливаясь с нею в одно целое. Кюммелю – 85 лет, иве – 70. Кюммель помнит иву, когда она была жалким кустиком, и поэтому покровительственно относится к старушке, поглядывая на нее отечески строго, хотя и снизу вверх. Кудрявая ива дружелюбно укрывает старика в зеленых прядях своей кудлатой головы, оберегает его от ночного свежего ветра, посматривая на него сыновне-ласково, хотя и сверху вниз. Весеннезвонкие голоса пучеглазого водяного общества полощут над озером воздух.
– Де-душ-ка, – говорит старому Фридриху внучек Карлушка, говорит с тоской в голосе. – Де-душ-ка, я пойду лягушек бить. Пусти, ну?..
– Сиди, сиди, постреленок! Ты мне в прошлую ночь всех сомов разогнал и опять хочешь?..
Рыболов сердито жует мягкими челюстями жесткую фразу, готовую сорваться с мшистых губ, но, разжевав, сдерживается, сомы ведь бегут от бранчливых.
Карлушка с новым приступом тоски прислушивается к издевающимся, кажется ему, голосам лупоглазок.
– Дедушка, – говорит он робко, – мне отец сказал, что в озере сомов нет и никогда не было…
– Твой отец дурак! – срывается-таки у старика, пораженного в самое больное свое место. Потом, пожевав, он добавляет более сдержанно: – Твой отец и не знает, что такое сом. Он его разве только во сне видел. А я здесь лавливал не десятками, а сотнями…
– Папа говорит, что это было…
– Знаю, знаю, что он говорит. Это, мол, было при царе Горохе…
– Да, при царе Горохе, – быстро соглашается внучек, – у меня еще сказка такая есть…
– А скажи-ка, – у старика в голосе, в глазах, во всей фигуре – явное торжество. – Скажи-ка: кто это клевал в прошлую ночь? Ага!..
– Это лягушка…
– Сам ты лягушка! Где это видано, чтобы лягушка клевала на лягушечью наживу! Ага!..
– Она и не клевала… Она только ногами дрыгала… – Внучек прыскает в кулак и, отскочив на расстояние двух палок, добавляет, приплясывая: – А я на крючок не мертвую посадил, а живую… Ага! Живую! Живую!.. Ага, ага, ага!..
Невоспитанность малолетнего внука развертывается вовсю. И кто знает, до чего бы он дошел, если бы…
…В двух шагах от схватившегося за палку деда, подняв вверх каскады воды и рассердив ею по натуре игривый костер, бухнул тяжелый предмет и пошел ко дну… Удилища согнулись и погрузились в воду… Дед, конечно, совсем не обольщаясь, что сомы с некоторых пор стали водиться на небе, сгреб концы всех удилищ своей мозолистой лапой и поволок их из воды.
В лесках запутался человек. Можно сказать, самый настоящий человек, и, по всей видимости, буржуазного происхождения. Ликованию малолетнего Карлушки не было границ. Особенно его восторгало то, что человек был брит, как патер, и кругом облепился дохлыми лягушками.
– Дед? Он клюнул на них? – не без лукавства вопрошал внучек.
Престарелый Фридрих молчал. В молчании чувствовалось непередаваемое словами презрение «к тем проклятым штуковинам, которые имеют вертушку на носу и сбрасывают сверху всякую падаль на головы ни в чем неповинных и всеми уважаемых граждан».
– Потрясти его надо, – сказал он, наконец. Однако этот способ оживления оказался не под силу ни старому, ни малому.
– Ну, что мне с ним делать?! – возмущался старик. – Не тащить же его две версты на своей спине?! Ступай, позови людей…
Карлушке совсем не хотелось бросать выуженного человека на произвол «злого» деда; кроме того, сгустившаяся темнота отнюдь не благоприятствовала двухверстному путешествию до поселка.
– Я, пожалуй, не пойду, – неуверенно сказал он. – Лучше я буду трясти…
Дед снова схватился за палку, а человек в это время пришел в себя.
– Откуда я? – спросил он на чистом английском.
Фридрих Кюммель когда-то служил матросом и был неплохим матросом, он чуть было не сделался старшим боцманом. Поэтому английский язык ему был знаком.
– Вы, гражданин, распугали мне всех сомов, – угрюмо процедил он.
– Значит, я был в воде? – спросил человек, пытаясь подняться с земли.
– Вы, гражданин, чурбаном рухнули в воду и распугали мне всех сомов, – упрямо продолжал дед.
– Ах, значит, я упал с аэроплана…
Карлушка смотрел прямехонько в рот выуженному человеку и, хотя не понимал ни слова из его странной речи, все же чувствовал себя на одиннадцатом небе от блаженства.
– Дедушка, он высохнет? – спросил он.
Но дед продолжал свое:
– Я вас, гражданин, когда вы примете человеческий вид, привлеку к судебной ответственности за…
Человек с трудом поднялся, с удивлением оглядывая свое платье, увешанный лягушачьими лапками и крючками.
– Мне нужно сухое платье и белье, – твердо выговорил он.
– Может быть, вы хотите, чтобы я разделся? – пробурчал дед.
