Рукопашная схватка в колхозном саду, помятом проходившими танками, где аромат раздавленных яблок перебивал даже запах пороха, заставила ее обороняться по-настоящему. Высокий, грудастый фашист с белым, как тесто, лицом наскочил на нее, замахнувшись прикладом автомата. Ольга увернулась и сама, стремясь предотвратить что-то страшное, без прицела в упор выстрелила в него. Он сразу пошатнулся. Но Ольга не поверила, что убила, и с ожесточением выстрелила в него еще раз…
— Теперь вы приняли боевое крещение, — серьезно сказал ей командир батальона, когда они устроили привал на берегу донского притока, в кустарнике, тоже помятом танками.
Ольга искоса взглянула на командира и неожиданно заплакала. Слезы так и полились сквозь тонкие пальцы на колени, обтянутые юбчонкой, и, пожилой, видавший виды майор усомнился на миг: не померещилось ли ему в горячке боя, что Ольга Строганова убила фашиста?
— Что с нами сделали, сво-олочи! — с трудом проговорила она, вздрагивая от подавленных рыданий.
— Не стыдитесь! — кратко сказал он, уразумев ее большое душевное смятение. — Иначе сейчас невозможно. Вы вели себя молодцом.
К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, бросая синеватые тени на правобережье, воинская часть вышла в расположение своей дивизии. Она была сильно потрепана, в поредевшем строю белели повязки раненых, но грязные лица солдат светились радостью. Среди солдат шагала Ольга в гимнастерке, короткой юбке и в сапогах, носки которых побелели, обшарканные о высохшую траву. Она шла, чуть прихрамывая, придерживая ремень винтовки, и зеленые глаза ее ярко блестели на густом загаре лица. Там, позади, где вокруг неожиданно оказались немцы, все выглядело чужим и враждебным: каждый бугор, каждая балка таили опасность. Здесь тоже то и дело взрывались снаряды, и пули сновали, как пчелы на большом пчельнике, но в любом укрытии находился друг.
Бойцам приготовили обед, выдали по сто граммов водки. Ольга сидела вместе с ними в балочке, где скрывались полевые кухни, и ела мясные щи из походного котелка, вытянув натруженные ноги. Она тоже выпила с радости и думала о том, как удачно все кончилось для этих солдат и командиров. Вот выбрались к своим и уже шутят, смеются, как будто и не они бежали там, и падали, и снова бежали, то спотыкаясь на комьях пахоты, то путаясь в жестких травах, и прятались, и нападали на врага, и опрокидывали его с устрашающим ревом.
«Но что же происходит? — гадала Ольга. — В Сталинграде линия обороны оттесняется к Волге. Сначала передавали: бои на подступах, теперь начались уличные бои. А мы здесь, все наступаем. Ни на шаг не продвинулись, но атакуем беспрерывно. Что это значит? Попала я сегодня в переделку!.. Если бы знал Борис!..»
Ей вспомнился такой же вот золотой, только прохладный сентябрьский вечер на Каменушке, когда она, возвращаясь домой с соседнего прииска, увидела Бориса Таврова. Он только что снял тогда гипс со сломанной ноги и впервые шагал без костылей. Санитарка в белом шла за ним следом. И небо вот так же краснело перед закатом. Мучительно-беспокойное выражение лица Ольги смягчилось, и она торопливо закончила обед. Надо было еще уточнить фамилии особо отличившихся бойцов, но прежде чем направиться к командиру батальона, который вывел их из окружения, Ольга достала блокнот и записала свои впечатления, обходя то, что беспокоило ее.
На фронт они с Тавровым попали ранней весной. Бориса отправили в саперную часть, а Ольга попросила дать ей работу в редакции газеты той же дивизии. Дивизия дралась на Керченском полуострове… Тяжелым воспоминанием остался в памяти прорыв гитлеровцев под Керчью… С детства знакомые, но затянутые гарью войны очертания низких в степной части Крыма, точно размытых, гор. Страшная переправа через пролив в условиях окружения возле Камыш-Буруна. С той поры и покатился фронт… Впоследствии дивизию пополнили и бросили на Клетское направление…
Редакция газеты, в которой работала теперь Ольга, находилась километров за семь от передовой, и Ольге приходилось путешествовать то на попутной автомашине, то на мотоцикле, то пешком.
