Теперь она видела только его, невысокого, но широкоплечего, с прямыми темно-русыми волосами, которые она так любила взъерошить. Наконец-то он оказался рядом с нею! Они тянулись друг к другу взглядами, губами, молодым сильным телом, влюбленные, как в первый день сближения, и… даже не могли обняться: в блиндаже находились посторонние люди.
Тавров все-таки не сдержался, крепко обнял Ольгу.
— Ты сегодня особенная!
— Какая? — Она насторожилась.
— В повышенном настроении, что ли… Почему ты прихрамываешь?
Он слегка отстранился, пытливо глядя на нее:
— Ты…
— Да, хотя и не хотела того, — быстро перебила Ольга, неловко усмехнувшись. — А вот издали попасть не смогла. Ни разу, к стыду своему. Было бы хорошо… если издали.
— Что издали, Ольга?
— Ну, ты знаешь, ведь… как это бывает… Я убила фашиста… Он будто бешеный волк налетел на меня. — Голос ее задрожал. — Там я и ногу ушибла — железа наворотили над Доном — горы. Я поехала в этот батальон, чтобы написать о его героях, и оказалась вместе с ними в окружении.
— Глупая ты! — сказал Тавров, с трудом обретая дар речи. — Не умеешь ни стрелять, ни ползать по-пластунски, ни окапываться… Зачем так рисковать?! Пуля сразу найдет того, кто не знает, что такое война…
— Но ведь не нашла! — с облегчением сказала Ольга. — А как важно для солдата слово газетчика! Ему дорого, чтобы его боевой подвиг послужил примером, — повторила она слова командира батальона.
— Оля!.. — Тавров посмотрел в ее светлые глаза с большими зрачками и неожиданно улыбнулся. — Я знал, чувствовал, что ты смелая. За это и люблю тебя. Но тем-то и страшна война, вот самое-то тяжелое здесь — что она заставляет даже таких, как ты, идти на крайности…
Крутые склоны оврага Долгого покрыты щетиной бурьянов, по дну его бурлит мутный ручей. Огромным мрачным раструбом выходит к Волге устье этого оврага, где расположился в штольнях, наспех вырытых под обрывом берега, полевой госпиталь.
«Вот и довоевались! — горестно подумала Лариса, взглянув на свежие навалы песка и глины, выброшенные из глубоких извилистых щелей, в которых находились входы в блиндажи. Саперы еще заваливали следы своей работы мусором и высохшей сланцевой щебенкой, чтобы замаскировать подземелья. — Зароемся здесь, и ни с места. Теперь дальше отступать некуда!»
Дальше в самом деле некуда: рядом плескалась Волга. В эту осень она была очень полноводной, и оттого еще сужалась полоса земли под берегом, где сосредоточился теперь тыл обороны города.
В укрытии у ручья постукивал движок. Его торопливое постукивание, заглушаемое грохотом беспрерывной бомбежки и дальнобойной артиллерии, напомнило Ларисе ночь в степи, и ветер, и то, как она шла на работу с мыслью увидеть Аржанова. Сейчас только щемящую боль носит она в душе. Но случай с бронебойщиком, а потом разговор Аржанова со Смольниковым снова разбудили чувство, и нелегко Ларисе справиться с ним.
«Что за сумятица такая!» — думает она.
Все в ней протестовало при одной мысли об Аржанове, когда она возвращалась в госпиталь со своим страшным горем. Но он, умный, сильный человек, понял это. Не спрашивал, не навязывался с участием, но каждым словом, каждым поступком восстанавливал то, что она упорно разрушала.
«А может быть, выплакать все на его груди? Может, легче стало бы?» — мелькнуло у Ларисы, когда вспомнилось, как бережливо-любовно помог ей Аржанов выбраться из машины в ночь последнего отступления. Взял за локти и, словно ребенка, поставил на мостовую… И Алешку он уже успел расположить… Но мысль о сыне вызвала у женщины новый взрыв негодования против собственной слабости. Никогда не искала она легких путей в жизни. И неизвестно еще, каково приходится ее мужу. Лежит где-нибудь в окружении, раненый, беспомощный, а ей тут разные глупости лезут в голову!
Лариса прошла по щели, глубиной в рост человека, достаточно широкой местами, чтобы разминуться с носилками санитаров, с площадкой у входа в госпиталь и вошла в добротно сделанный просторный блиндаж операционной. Аржанов был уже там, но она поздоровалась с ним таким холодным кивком, такое отчужденное выражение было на ее лице, что у Ивана Ивановича примерз язык, когда он хотел спросить, как она себя чувствует.
«За что эта враждебность? — подумал он, огорченный. — Разве я оскорбил ее чем-нибудь?»
Хирурги еще устраивались на новом месте, не успев освоить помещение, а поток раненых уже двинулся в госпиталь: везли с передовой из пригорода, несли из медпунктов в городских убежищах.
— Наташа! — окликнул Решетов дружинницу, которая собиралась поднять освободившиеся носилки.
Высокая девочка с русыми косами, подвязанными на затылке под черным беретом, быстро выпрямилась.
— Я, Григорий Герасимович.
— Где отец сейчас?
— Работает на переправе.
— А мама?
Лицо Наташи потемнело, глаза сощурились, взгляд стал задумчивым и далеким.
— Мама… пропала без вести. При той, первой бомбежке. Я побежала к ней… нашего дома нет. И других домов уже не было. Остались кое-где одни стены. Весь квартал мертвый…
