— Серьезная у вас работа! Очень большой отклик имеет, — с ласковой улыбкой сказал ей майор, командир батальона. — Бойцу дорого, чтобы его боевой подвиг послужил примером для других. — Командир задумался. Ясно-голубые глаза его доверчиво распахнулись, преждевременно поседевшие брови взметнулись вверх, собирая на лбу морщины, и весь он стал открытый, добрый, совсем не похожий на того военного, который недавно бросал солдат в атаку, даже морщинки на лбу у него стали иные. — Наши люди и воюют, как будто работают, — сказал он тоже совсем другим голосом, каким, наверное, говорил в кругу своих друзей и домочадцев. — Понимаете, товарищ газетчик? Для нас война — тяжкая, неприятная, но необходимая работа. Поэтому мы можем воевать только честно, без грабежей, без зверства, и на военной страде, как в мирное время, дружим между собой. Поэтому нас волнует слово в печати о товарищах, особенно о тех, кто отмечен посмертно. Пример такого героя действует неотразимо. Значит, не погиб он безвестно. Вы понимаете? Мало того, что грудью родину заслонил, но и живет для будущего. — Глаза майора припоминающе сузились, светло заблестели, но он только мигнул да нахмурился, сводя к переносью привычные морщины. — Почему наступаем все время, хотя и безуспешно? Не скажу, дорогой товарищ. Но, думаю, не зря несем потери. На ответственном участке находимся — отвлекаем силы врага от Сталинградского фронта, шутка сказать! Я всегда как-то жалел женщин, которые на передовую попадают, — добавил майор. — А вас первую не жалею: сильная вы, хотя и расплакались давеча.
— Разрешите представиться! — Офицер с нашивками танкиста поднялся со скамьи и выпрямился перед Ольгой во весь богатырский рост. — Командир танковой бригады Алексей Фирсов.
— Познакомься, Оля! — радостно заговорил Тавров, работавший саперным инженером тут же в дивизии, но видевшийся с Ольгой очень редко. — Шел к тебе — и вот встретил… Рекомендую: мой школьный товарищ — участник ликвидации прорыва под Клетской…
Школьный товарищ склонил голову и протянул Ольге руку… На слегка скуластом лице его, туго обтянутом продубленной загаром кожей, были очень уместны разгонисто и броско прочеркнутые густые брови с резкой морщиной на переносье, кстати был и крупный рот с твердо сжатыми губами, но совсем иное впечатление производили тоже крупный вздернутый нос и черные глаза, так и горевшие жизнерадостным любопытством, а все вместе создавало облик человека, в котором необыкновенно удачно сочетались мужественность воина и открытая душа мальчишки.
«Наверное, шалуном рос!» — подумала Ольга, посмотрев на него с чувством сразу возникшей симпатии.
— Был гордостью нашей школы, — сообщил Тавров, счастливый встречей с женой. — Как же: рекордсмен по плаванию! Ох, как он прыгал с вышки! Теперь отяжелел, наверно? Смотри, какой вымахал! Я-то его помню совсем юнцом…
— Верно, Борис, отяжелел я немножко, но по роду оружия это мне подходит. — Фирсов сел за стол, врытый посреди блиндажа, и, еще раз оглянув Ольгу, с подкупающей искренностью сказал. — Рад за тебя, славная у тебя женка. — Брови его сдвинулись, все мальчишеское, веселое, вызванное приятным знакомством, исчезло. — Я свою жену потерял в последнее время… До Клетской участвовал в рейдах по тылам противника, долго не имел возможности писать — и вот… оторвался. Она врачом на фронте… Хирург. И где сейчас детишки, не знаю. Если живы, то эвакуировались, конечно. Жили в Сталинграде, у бабушки… — Фирсов задумался, вздохнул. — Дочурка и сын. Оторвался от них, а теперь там, где было родное гнездо, сплошные развалины.
— Фирсова? — повторила Ольга, что-то припоминая.
На днях она получила письмо от жены Хижняка, которая, все еще болея за своего обиженного друга, как бы между прочим сообщила Ольге, что Иван Иванович находится в госпитале на Сталинградском фронте и, по приметам Хижняка, похоже, влюбился в одну из женщин-хирургов… И опять между прочим Елена Денисовна сообщила в письме номер полевой почты того госпиталя.
— Простите, как вы назвали свою фамилию? — еще неуверенная, переспросила Ольга. — Фирсов? Ну да, так и есть. — Она бросилась к своему месту на нарах и вынула из вещевого мешка связку писем. — Так и есть! — повторила она, торопливо пробегая мелко исписанную страницу почтовой бумаги. — Хирург Лариса Фирсова.
— Дайте мне.
Ольга хотела отдать письмо обрадованному командиру, но тотчас смущенно отвела руку.
— Почему? Что там пишут?
— Да ничего особенного. Просто один человек… кажется, влюбился в нее.
— Только? Честное слово? А она?
— О ней не сказано. Наверно, нет.
— Хирург, говорите? Хирург Лариса Фирсова? Конечно, она. Влюбился в нее? Еще бы не влюбился! Дайте же письмо! Я сейчас напишу в тот госпиталь…
— Странно, право, какое совпадение, если Елена Денисовна писала о его жене, — сказала Ольга, подсаживаясь к Таврову.
