Как и для всех советских людей, вопрос о том, выходить или не выходить на работу при власти немцев, был для Володи и Толи одним из самых трудных вопросов совести. Стать на работу – это был самый легкий способ получить хоть что-нибудь для того, чтобы жить и одновременно избежать репрессий, которые обрушивались на советского человека, отказавшегося работать на немцев. Мало того, – опыт многих людей показывал, что можно и не работать, а только делать вид, что работаешь. Но, как и все советские люди, всем своим воспитанием Володя и Толя были морально подготовлены прежде всего к тому, что на врага нельзя работать ни много, ни мало, наоборот – с его приходом надо бросать работу, надо бороться с врагом всеми способами, идти в подполье, в партизаны. Но где они, эти подпольщики и партизаны? Как их найти? А пока они не найдены, как и чем жить все это время?
И Володя, уже начавший ходить после болезни, и Толя, валяясь оба где-нибудь в степи на солнышке, только и говорили об этом главном вопросе их жизни, – что же они должны теперь делать?
Однажды под вечер на квартиру Осьмухиных пришел сам Филипп Петрович Лютиков. Он пришел, когда дом был полон немецких солдат, – не тех, с бравым ефрейтором во главе, который так добивался Люси, а других или уже третьих: Осьмухины жили в районе, через который катился главный поток немецких войск. Филипп Петрович взошел на крыльцо тяжелой, медленной поступью, как человек с положением, снял кепку, вежливо поздоровался с солдатом на кухне и постучал в комнату, где по-прежнему жили втроем Елизавета Алексеевна, Люся и Володя.
– Филипп Петрович! К нам?.. – Елизавета Алексеевна порывисто бросилась к нему и взяла его за обе руки своими горячими сухими руками.
Елизавета Алексеевна принадлежала к тем людям в Краснодоне, которые не осуждали Филиппа Петровича за то, что он вернулся на работу в мастерские. Она так хорошо знала Лютикова, что даже не считала нужным дознаваться до причин этого его поступка. Если Филипп Петрович так поступил – значит, иного выхода не было, а может быть, так надо было.
Филипп Петрович был первый близкий человек, который навестил Осьмухиных со дня прихода немцев, и вся радость видеть его сказалась в этом порывистом движении Елизаветы Алексеевны. Он понял это и внутренне был благодарен ей.
– Пришел вытащить сына вашего на работу, – сказал он с обычным строгим выражением лица. – Вы с Люсей посидите с нами для порядка, а потом выйдете вроде по делу, а мы с ним малость потолкуем… – И он улыбнулся всем троим, и лицо его сразу помягчело.
С того момента, как он вошел, Володя глаз с него не сводил. В разговорах с Толей Володя уже не раз высказывал догадку, что Лютиков не по вынужденной необходимости, тем более не из трусости, вернулся на работу в мастерские, – не такой это был человек. Должно быть, у него были соображения более глубокие, и, как знать, – может быть, соображения эти не так уж далеки от тех, что не раз возникали и в головах Володи и Толи. Во всяком случае это был человек, с которым можно было смело поделиться своими намерениями.
Володя заговорил первый, едва Елизавета Алексеевна и Люся вышли из комнаты:
– На работу! Вы сказали – на работу!.. А мне все равно – буду ли я работать, или нет: и в том и в другом случае цель моя одна. Цель моя – борьба, борьба беспощадная. Если я пойду на работу, то только для того, чтобы замаскироваться, – сказал Володя с некоторым даже вызовом.
Юношеская его смелость, наивность, горячность, едва сдерживаемая присутствием немецких солдат за дверью, вызвали в душе Филиппа Петровича не опасение за юношу, не досаду, не усмешку, нет, – улыбку. Но такой уж он был человек, что чувства его не отразились на его лице, он и бровью не повел.
– Очень хорошо, – сказал он. – Ты это каждому скажи, кто ни зайдет, вот как я. А еще лучше – выйди на улицу и каждому встречному-поперечному: «Иду, мол, на беспощадную борьбу, желаю замаскироваться, помогите!»
Володя вспыхнул.
– Вы же не встречный-поперечный, – сказал он, внезапно помрачнев.
– Я-то, может быть, и нет, но ты этого в нонешнее время знать не можешь, – сказал Лютиков.
Володя понял, что Филипп Петрович начнет сейчас учить его. И Лютиков действительно стал учить Володю:
– Доверчивость в таких делах может жизни стоить, – времена изменились. К тому же сказано: и стены имеют уши. И не думай, что они такие простаки, они хитры по-своему, – и Лютиков чуть кивнул головой в сторону двери. – Ну, на твое счастье, я человек известный, имею задание вернуть всех на работу в мастерские, за тем и пришел к тебе. Ты это и матери и сестре скажи. И этим скажи, – и он снова кивнул в сторону двери. – Мы на них поработаем… – сказал он и поднял свои строгие глаза на Володю.
Володя сразу все понял, – он даже побледнел.
– Кто из своих ребят, на кого можно положиться, остался в городе? – спросил Филипп Петрович.
Володя назвал тех, кого он знал лично: Толю Орлова, Жору Арутюнянца и Ваню Земнухова.
– И еще найдутся, – сказал он.
