Длинноногий адъютант в отсутствие генерала задумал освежиться холодным обтиранием и приказал Марине принести в комнату таз и ведро воды. Когда Марина с тазом и ведром воды отворила дверь в столовую, адъютант стоял перед ней совершенно голый. Он был длинный, белый «як глиста», плача рассказывала Марина. Он стоял в дальнем углу возле дивана, и Марина не сразу заметила его. Вдруг он оказался почти рядом с ней. Он смотрел на нее с любопытством, презрительно и нагло. И ею овладели такой испуг и отвращение, что она выронила таз и ведро с водою. Ведро опрокинулось, и вода разлилась по полу. А Марина убежала в сарай.
Все ожидали теперь последствий неосторожного поступка Марины.
– Ну что ты плачешь? – грубо сказал Олег. – Ты думаешь, он хотел что-нибудь сделать с тобой? Будь он здесь главный, он бы не пощадил тебя. Еще и денщика позвал бы на помощь. А тут он действительно просто хотел умыться. А тебя встретил голым, потому что ему даже в голову не пришло, что тебя можно стесняться! Ведь мы же для этих скотов хуже дикарей. Еще скажи спасибо, что они не мочатся и не испражняются на наших глазах, как это делают эсэсовские солдаты и офицеры на постое! Они мочатся и испражняются при наших людях и считают это в порядке вещей. У, как я раскусил эту чванливую, грязную фашистскую породу, – нет, они не скоты, они хуже, они – выродки! – с ожесточением говорил он. – И то, что ты плачешь и что все мы здесь столпились, – ах, какое событие! – это обидно и унизительно! Мы должны презирать этих выродков, если мы не можем пока их бить и уничтожать, да, да, презирать, а не унижаться до плача, до бабьих пересудов! Они еще свое получат! – говорил Олег.
Раздраженный, он вышел из сарая. И как же отвратительно показалось ему снова и снова видеть эти голые палисадники, всю улицу от парка до переезда, точно обнаженную, и немецких солдат на ней.
Елена Николаевна вышла вслед за ним.
– Я взволновалась, так долго не было тебя. Что Леночка? – спросила она, внимательно и испытующе глядя в сумрачное лицо сына.
У Олега дрогнули губы, как у большого ребенка.
– Продажная тварь! Никогда больше не говори мне о ней…
И, как это всегда бывало, он, незаметно для себя, рассказал матери все – и то, что он увидел на квартире у Лены, и как он поступил.
– А что же, в самом деле!.. – воскликнул он.
– Ты не жалей о ней, – мягко сказала мать. – Ты потому так волнуешься, что ты о ней жалеешь, а ты не жалей. Если она могла так поступить – значит, она всегда была не такая, как… мы думали. – Она хотела сказать: «как ты думал», но решила сказать: «как мы думали». – Но это говорит дурно о ней, а не о нас.
Большая степная луна по-летнему низко висела на юге. Николай Николаевич и Олег не ложились и молча сидели в сарае у распахнутой дверцы, глядя в небо.
Олег расширенными глазами смотрел на эту висевшую в синем вечернем небе полную луну, окруженную точно заревом, отсвет которого падал на немецкого часового у крыльца и на листья тыкв в огороде, – Олег смотрел на луну и точно видел ее впервые. Он привык к жизни в маленьком степном городе, где все было открыто и все было известно, что происходит на земле и на небе. И вот все уже шло мимо него: и как народился месяц молодик, и как развивался, и как взошла наконец эта полная луна на синее-синее небо. И кто знает, вернется ли когда-нибудь в жизни эта счастливая пора беззаветного, полного слияния со всем, что происходит в мире простого, доброго и чудесного?
Генерал барон фон Венцель и адъютант, хрустя мундирами, молча прошли в дом. Все спало вокруг. Только часовой ходил возле дома. Николай Николаевич посидел и тоже лег спать. А Олег с расширенными детскими глазами все сидел у распахнутой дверцы, весь облитый лунным сиянием.
Вдруг позади себя, за дощатой стенкой сарая, выходившей на соседний двор, он услышал шорох.
– Олег… Ты спишь? Проснись, – шептал кто-то, прижавшись к щели.
Олег в одно мгновение очутился у этой стенки.
– Кто это? – прошептал он.
– Это я… Ваня… У тебя дверца открыта?
– Я не один. И часовой ходит.
– Я тоже не один. Можешь вылезти к нам?
– Могу…
Олег выждал, когда часовой отошел к калитке на другую улицу, и, прижимаясь к стенке, снаружи обошел сарайчик. Обок соседнего огорода, в полыни, на которую падала густая тень от сарайчика, лежали веером на брюхе трое – Ваня Земнухов, Жора Арутюнянц и третий, такой же, как они, долговязый парень, в кепке, затемнявшей его лицо.
– Тьфу, черт! Такая светлая ночь, едва пробрались к тебе! – сказал Жора, сверкнув глазами и зубами. – Володя Осьмухин, из школы Ворошилова. Можешь быть абсолютно уверен в нем, как во мне, – сказал Жора, убежденный в том, что дает наивысшую аттестацию, какую только можно дать товарищу.
Олег лег между ним и Ваней.
– Признаться, совсем не ждал тебя в этот запретный час, – шепнул Олег Ване с широкой улыбкой.
– Если их правила соблюдать, с тоски сдохнешь, – сказал Ваня с усмешкой.
– А, ты ж мой хлопчик гарный! – засмеялся Кошевой и большой своей рукой обнял Ваню за плечи. – Устроил их? – шепнул он Ване в самое ухо.
