– Установи связь сначала с теми, на кого, считаешь, можно вполне положиться, да не со всеми вместе, а с каждым порознь. Если убедишься, что люди свои…
– Они свои, Филипп Петрович…
– Если убедишься, что люди свои, – продолжал Лютиков, словно не расслышав замечания Володи, – аккуратно намекни, что есть, мол, возможности, согласны ли…
– Они согласны, только каждый спросит: а что я должен делать?
– Отвечай: получишь задание. А тебе я и сейчас задание дам… – И Лютиков рассказал Володе о закопанном в парке шрифте и точно указал место. – Разведай, можно ли выкопать. Нельзя – доложишь мне.
Володя задумался. Филипп Петрович не торопил его с ответом: он понимал, что Володя не колеблется, а просто обдумывает дело, как человек серьезный. Но Володя думал не о том, что предложил ему сейчас Лютиков.
– Я буду с вами совсем откровенным, – сказал Володя. – Вы сказали, что я должен поговорить с ребятами поодиночке, – это я понимаю. Но и в разговоре поодиночке я должен дать им понять, от кого говорю… Одно дело, если я буду действовать, как единоличник, другое, если я скажу, что я получил задание от человека, связанного с организацией. Имени вашего я не назову, да никто из ребят и не спросит, – разве они не понимают? – Володя сказал это, желая предупредить возражения Филиппа Петровича, но Лютиков ничего не возразил, он только слушал Володю. – Конечно, если бы я поговорил с ребятами просто как Осьмухин, они тоже поверили бы мне. Но ведь они все равно стали бы искать связей помимо меня с подпольной организацией, – ведь я им не указ, там есть ребята постарше и… – Володя хотел сказать: «поумнее меня». – Вообще среди ребят есть такие, кто больше интересуется политикой и лучше в ней разбирается. Поэтому лучше сказать ребятам, что я не сам от себя действую, а от организации. Это – раз, – сказал Володя. – Два: чтобы выполнить ваше задание насчет типографии, нужно несколько ребят. А этим и подавно надо объяснить, что это серьезное задание и откуда оно идет. И тут у меня тоже вопрос к вам. У меня есть три друга: один старый друг – Толя Орлов, других два – новых, но это ребята и раньше хорошо мне известные и в беде проверенные, им я тоже верю, как самому себе, – это Ваня Земнухов и Жора Арутюнянц. Могу я их собрать вместе, посоветоваться?
Лютиков некоторое время помолчал, глядя на свои сапоги, потом поднял глаза на Володю и чуть улыбнулся, но лицо его снова приняло строгое выражение.
– Хорошо, собери этих ребят и прямо скажи, от кого действуешь – без фамилии, конечно.
Володя, едва сдерживая волнение, овладевшее им, только головой кивнул.
– Ты очень разумно рассудил: надо дать понять каждому своему человеку, что за всеми нашими делами партия стоит, – продолжал Филипп Петрович, рассуждая уже как бы сам с собой. Умные, строгие глаза его прямо, спокойно глядели в самую душу Володи. – А потом ты правильно понял, что при нашей партийной организации хорошо иметь свою молодежную группу. Я с этим, собственно, и шел к тебе. И, если уж мы об этом договорились, один вам совет, а если хочешь, – приказ: никаких действий, не посоветовавшись со мной, не предпринимайте, – можете и себя погубить и нас подвести. Я ведь и сам единолично не действую, а советуюсь. Советуюсь и с товарищами своими и с людьми, что поставлены над нами, – есть такие люди у нас, в Ворошиловградской области. Ты это своим трем дружкам расскажи, и вы тоже советуйтесь между собой. Теперь, выходит, все, – Лютиков улыбнулся и встал. – Завтра приходи на работу.
– Тогда уж послезавтра, – с улыбкой сказал Володя. – А Толю Орлова можно с собой привести?
– Хотел одного сагитировать на немцев работать, а получил сразу двоих, – усмехнулся Лютиков. – Веди, чего же лучше!
Филипп Петрович вышел на кухню к Елизавете Алексеевне и Люсе и к немецкому солдату и еще пошутил с ними и скоро ушел. Володя понимал, что в тайну, к которой он был теперь приобщен, нельзя посвящать родных. Но ему трудно было скрыть возбуждение, овладевшее им, от любящих глаз матери и сестры.
Володя начал притворно зевать, сказал, что ему завтра рано вставать и вообще очень спать хочется. Елизавета Алексеевна ни о чем его не спросила, и это было очень дурным предзнаменованием: Володя подозревал, что мать догадывается о том, что Филипп Петрович говорил с ним не только о работе в мастерских. А Люся прямо спросила:
– О чем вы так долго?
– О чем, о чем! – рассердился Володя. – Сама знаешь о чем.
– И ты пойдешь?
– А что же делать?
– Работать на немцев!..
В голосе Люси было такое удивление и негодование, что Володя даже не нашелся, что ответить.
– Мы на них поработаем… – угрюмо сказал он словами Филиппа Петровича и, не глядя на Люсю, начал раздеваться.
Жора Арутюнянц, вернувшись из неудачной эвакуации, сразу вступил в откровенные дружеские отношения с Володей и Толей Орловым. Только с Люсей Осьмухиной отношения у него сложились напряженно-официальные. Жора жил в маленьком домике на выселках, немцы не жаловали этих мест, и друзья большей частью встречались у Жоры Арутюнянца.
